Глава 10. Жизнь в желтом доме с красной крышей

Через несколько месяцев жизни с Петровым у меня наступило фанатичное помешательство на своей внешности. Быстро похудевшая после родов блондинка, с идеальным макияжем и красиво уложенным ассиметричным каре. Я говорю про мою оболочку, а внутри происходило медленное разложение души и личности. С первого дня моей жизни в желтом доме на горе Петров будто бы делал мне одолжение. Чаще всего он говорил мне следующее:

—  Я тебя привез в свой дом. На все готовенькое. Я сделал тебе царский подарок.  Ты должна кланяться мне в ноги. Другая бы наслаждалась красивым интерьером и дорогими венецианскими масками на стене. У ребенка появилась новая кроватка. Но ты, дорогая, учти. Ты должна заслужить мое внимание. Я не воспринимаю тебя как женщину и не хочу близости с тобой. Я считаю тебя посредственной матерью, ибо у тебя самой не было матери и воспитывать детей ты не умеешь. Ты готовишь хуже моей матери. Ты выглядишь хуже моей сестры и твоя фигура хуже, чем у моей бывшей. Во время семейного совета, который проходит в кабинете на втором этаже, тебе следует быть на первом этаже, присматривая за Георгием, ребенком сестры и супом на плите. Будь благодарна до конца жизни за одолжение, которое я тебе сделал, за то, что я вообще нахожусь с безродной сироткой в одном доме. Это очень сложно для человека из хорошей семьи, у которого есть род.

До сих пор не понимаю в чем ценность этого рода. В их доме не было ни одной книги, а самым большим талантом старшей женщины в семье (матери Петрова) были сплетни и осуждения окружающих. Они ничем не отличались от обычных людей, но имели завышенное самомнение. Их дом и другие внешние атрибуты были куплены на деньги, взятые в долг (я тогда этого не знала, а узнаю только в 2016 году). Они умели создавать картинку успешности и пускать пыль в глаза, фактически будучи не просто нищими, а полными банкротами, преступно уклоняющимися от возврата займов в банках.

Но как же сильно я старалась быть для него идеальной! И чем сильней я пыталась стать лучше, тем чаще Петров был недоволен. Или вовсе не замечал меня и по несколько дней игнорировал, отмахивался, молчал. После получения экспресс теста ДНК в Москве он стал обращать внимание на ребенка, а меня спрашивал лишь о том, как малыш поел и покакал. Он стал все чаще говорить мне, что я его напрягаю своим присутствием. При этом Петров давал понять, что ребенку я не нужна. Биологический отец намеревался оставить Георгия без матери и не скрывал своих намерений.

Зачем ему малыш, о котором он не вспоминал все 9 месяцев беременности? Чтобы в 33 года выглядеть «нормальным мужиком» и чтобы иметь контроль над своей жертвой? Возможно. У меня нет точного ответа на этот вопрос, а задавать я его буду еще долгие годы. Сама себе.

Я помнила несколько теплых и нежных моментов нашего общения до беременности. Вот мы завтракаем в украинском кафе, расположенном по улице Навои а потом гуляем мимо аллеи с ирисами в весеннем городе.  Вот он несет меня на руках на второй этаж, а до этого мы пили вино у камина. Почему это не может вернуться снова? Я цеплялась за эти кусочки счастья в памяти, зная, что мне это не приснилось. Невозможно было поверить, что это нельзя повторить. Те минуты счастья, когда Петров играл роль влюбленного, подсадили меня на наркотик под названием «эмоциональная привязанность к нарциссу». Тяжелый и коварный наркотик, слезть с которого можно после страшной ломки. Красивая Настя этого не знала и унижалась все сильней с каждым днем, чтобы получить хоть капельку дозы от персонального наркокурьера. Однако все мои старания были впустую.

Я бредила тем, чтобы влюбить его в себя. Но чем больше я занималась своей внешностью и расцветала, чем чаще я делала для Петрова романтические сюрпризы или пыталась возбудить в нем желание ко мне, тем чаще получала отказ и отвержение. У нас не было секса. Не было обычных человеческих отношений. Были лишь мои унизительные попытки его ублажить, но это можно считать полным провалом. Не было пары, не было отношений, не было желания строить семью у Петрова и не было самоуважения у меня.

Еще я жутко ревновала. Я видела, что он постоянно переписывается с разными девушками на сайтах знакомств и в соц сетях. Однажды он оставил свой телефон дома, а там все черным по белому – измена на измене. Хотя какие могут быть измены там, где нет отношений, союза и интимных отношений?

 Где-то через 7 месяцев после моего переезда к Петрову он сказал фразу, что я больше подхожу на роль кормилицы, суррогатной матери и няни Георгию. Я стала замечать закономерность: чем старше становился мой сын, тем яростней он пытался отстранить меня от ребенка.

Почти каждый день Петров демонстрировал, что мой мальчик, которого я любила и люблю, которого выносила, родила и вообще приняла решение рожать – теперь его собственность. Его окружение культивировало идею, что Георгий из их рода, а я могу в любой момент валить из их дома.

 Я часто вспоминала первый вопрос, который отец ребенка задал мне после родов: он (малыш) не инвалид? Думаю, если бы у моего ребенка оказалась любая патология или особенность развития, то не было бы ни биологического отца, ни его окружения на горизонте, ни этой истории. Мне пришлось бы самой растить сына, и никто бы не посмел меня вышвырнуть из жизни ребенка, как неугодный использованный инкубатор.

К лету я начала задыхаться в токсичной атмосфере этого дома. Привыкшая к свободе действий, к свободе передвижений и к общению с близкими я начала сходить с ума, будучи заблокирована загородом. Выбраться оттуда в город с грудным ребенком и коляской было нереально. Не было общественного транспорта и у меня не было машины. Вскоре я нашла дедушку-таксиста, который возил нас с сыном в гости к брату, на встречи с моими подругами или в парк. Это очень сильно осуждалось Петровым. Он контролировал каждый мой шаг и будучи многократно уличенным в беспорядочных связях, почему-то обвинял меня в постоянных изменах с разными мужчинами. Потом я решила ходить с сыном в бассейн, чтобы убрать последствия гипоксии. Это тоже порицалось. Только когда сестра Петрова тоже решила водить своего ребенка на грудничковое плаванье, они отстали от меня.

Вскоре я получила положенные декретные выплаты и на моем счету прибавилось около семи тысяч долларов. Я задумалась о покупке недорогой машины, чтобы восстановить возможность передвигаться. Манипуляциями Петров убедил меня купить машину его сестры – это был старый праворульный, двухдверый (неудобный для мамы с ребенком) синий «Паджеро» , который не стоил названной Петровым цены. 

Я согласилась и отдала ему в руки шесть тысяч долларов. Взамен мне выписали доверенность на вождение. Я тогда ничего не заподозрила и даже не обратила внимания, что мне просто дали право водить, забрав большую часть моих личных денег.

Все это делалось за моей спиной. Петров руководил процессом.

С появлением машины я стала хоть изредка выбираться из этой клетки. Я записалась на курсы журналистики, так как планировала вскоре восстанавливаться на работе в PR-департамент авиакомпании. Уезжая на пару часов на занятия, по возвращению я всегда слышала, что мой сын обо мне даже не вспоминал. Что ему очень хорошо с ними. Когда я была на занятиях (около двух часов пару раз в неделю), меня душило чувство вины, что я бросила сына и что я ужасная мама. По окончанию уроков я бегом бежала к машине и торопилась к малышу. Однажды, сдавая назад, я зацепила машину таксиста. Не сильно, но видя мою неопытность, водитель начал разводить меня на деньги и шантажировать. У меня не было знаний как вести себя в дорожных разборках, поэтому я позвонила Петрову.  Я нуждалась в его помощи и поддержке. Только в ответ услышала, что ему нет до этого дела. Мол сама разбирайся. В итоге приехал мой брат, вызвал дорожную полицию, поехал со мной на тест на алкоголь и наркотики. Все это заняло около 4-5 часов и по возвращению к грудному сыну, я услышала от Петрова, что мне надо меньше шляться по кабакам и мужикам. Дело в том, что здание школы журналистики было напротив алматинского бара Soho. Петров обвинил меня в том, что ради блядства в Soho я бросила малыша. «Ты ужасная мать. Хочешь шляться, уходи, а сын будет жить со мной». Бумаги с чертежами ДТП и справка от полиции смялись в моих руках от горечи и безнадеги.

Последующие несколько месяцев я чувствовала себя разбитой. Однажды я выпила пару полных бокалов виски и уснула. Сын был с Петровым на первом этаже дома, а когда я проснулась, то биологический отец напомнил мне, с какой якобы помойки он меня подобрал, и как я скоро там вновь окажусь. Я не хотела пить алкоголь, я кормила ребенка, но сил жить в этом аду я в себе больше не находила. Теперь уже каждый день слышала в свой адрес, что я сумасшедшая. Даже в описанной ситуации с ДТП около школы журналистики он убеждал меня, что я не была на уроках, а была в баре, а потом, выезжая с него, зацепила машину. Газлайтинг – так называют это специалисты.  Тогда я таких слов не знала и понятия не имела, что это стандартный набор угнетения и подавления жертвы. Кстати, да. Я стала идеальным прообразом жертвы. С кучей страхов (что отберет ребенка, ведь у него связи), с глубоким чувством вины (а может я правда плохая мать?), с кучей комплексов (сирота, без кола и двора) и страшная и никому ненужная (ведь он меня не хочет, как женщину).

Он меня загипнотизировал. Но когда я хоть на секунду приходила в себя, то не решалась уйти из этого дома. Я видела, что он проявляет внимание к сыну. Я по-прежнему хотела ребенку нормальную семью и хотела, чтобы у него был отец. Сама же я умирала от жизни там. Мне было очень плохо.

Единственной живой душой в этом доме, которая меня понимала, была бродячая одноглазая кошка Сонька. Я ее подкармливала и гладила. Именно она утешала меня своим мурлыканьем, когда я плакала в самом отдалённом углу дома с красной крышей на горе.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх