Глава 11. Как сформировалась личность, которая попала в ловушку нарцисса

Детство и предпосылки к болезненной созависимости.

В предыдущих главах я попыталась воссоздать реальный образ Петрова и описала свою жизнь до него. Особо впечатлительные ужасаются, что такое отношение мужчины к женщине имело место быть. Некоторые могут меня осуждать за то, что я пишу подобное об отце ребенка. Кто-то пережил не только психологическое, финансовое и физическое насилие, как я, а еще и сексуальное. Многие узнают в описании Петрова своего партнера. Только эта глава не о людях с нарциссическим расстройством личности и не об их окружении. Это глава о нас, тех, кто добровольно пришел в ядовитые отношения и остался в них. Кто сам позволил уничтожать себя изо дня в день.  Кто мы? Кто я? Почему я притянула этого человека в свою жизнь, отталкивая добрых мужчин? Однажды мне написала письмо мама первого сына Петрова. Она дословно повторила все, что я слышала от биологического отца моего сына. Ее он тоже заставлял делать аборт. Ее он тоже бросил во время беременности. Ее тоже вынуждал сделать тест ДНК, чтобы признать ребенка своим сыном. У меня до сих пор хранится ее письмо. Но только она оградила себя от этого случайного и неоднозначного человека и сейчас спокойно растит ребенка в Германии, вышла замуж и счастлива. Почему же я оказалась пленницей агрессивного нарцисса, а мой сын его трофеем? Долгие годы я пыталась найти ответ на этот вопрос. Найдя его, я решилась на написание этой книги. Я не снимаю ответственность с Петрова за совершенное надо мной насилие, за его преступления перед сыном, за все, что мы пережили в 2009 – 2016 гг (я расскажу об этом в следующих главах), но стоит отметить, что нечто подобное произошло бы со мной в любом случае.

Возможно, при других обстоятельствах, но обязательно я бы прошла жестокий опыт отвержения, психологического насилия, игнора. Не познакомили бы меня с Петровым, я бы все равно нашла другого холодного, заблудшего, агрессивного человека. Меня привлекали только такие партнеры, добрых и заботливых мужчин я считала слабаками и нюнями. Я и себя не виню за все события тех лет. Все, что мне остается – это порадоваться, что все благополучно закончилось для меня и сына. Я могу похвалить себя за то, что не произошло мое полное уничтожение. Спасибо сильному характеру, который вовремя проснулся от спячки.

И, знаете, когда я опишу, как формировалась личность, которая была обречена пройти через сложные испытания, вы поймете, что я со временем научилась не искать виноватых в моей жизни. Я научилась принимать свою судьбу и исправлять уже сделанные ошибки. Я получила урок. Узнала себя. Приняла мою историю. Собрала силы в кулак и остановила насилие. Я на минуту встала на место моих родителей и их родителей и все, нет, многое — поняла. Это книга – итог моих поисков себя и выводов из полученных уроков. Я отдаю ее миру, ломая окончательно кривой-косой-больной-жестокий сценарий, который был предписан мне. Пишу так откровенно, что иногда я боюсь этого. Но не остановлюсь, так как вижу свое предназначение в том, что рассказать, как не должно быть и как это можно исправить.

Справедливости ради я должна признаться, меня разрывают сомнения, какую основную мысль вложить в книгу, описывая пережитую мной историю. Спасение от агрессивного нарцисса? Описание этих необычных людей, не похожих на нас? Или то, почему мы, не зная о них, лезем в это смертельное пламя под названием «абьюзивные отношения»? Или основная мысль будет о том, как сохранить себя, свою личность и свободу, несмотря на обстоятельства? Или книга о том, как остановить «травму поколений», которая является «заготовкой судьбы» и тянет нас в пропасть?   Удивительно, но все эти вопросы перекликаются между собой и взаимосвязаны.

Начнем с того, что история травмы нескольких поколений моей семьи началась 90 лет назад. Но это только та травма, которую я смогла отследить. Я узнала историю моих предков из уст моей бабушки по отцовской линии. В дальнейшем я нашла подтверждение ее слов в архивах. Мне достоверно известно, что в 1931 году семью моей бабушки раскулачили. Они жили в Сталинградской области на юге современной России. Это были зажиточные донские казаки, которые имели свое хозяйство и красивый дом. Моего прадеда звали Алферов Георгий, его жену Екатерина, а их дочку и мою бабушку по отцу Таисия. Были еще дети, но я о них почти ничего не знаю. Красные офицеры отобрали все нажитое, а моих предков сослали в ссылку на север. Сначала в Республику Коми, поселок Сапыч, где, судя по всему, умер глава семейства Георгий. В дальнейшем, при неизвестных обстоятельствах, мать Екатерина и ее дети оказались в Казахстане.

Из рассказов бабушки я знала, что в семье были очень строгие патриархальные устои. Например, нельзя было начинать трапезу, пока отец семейства не сел за стол. Нельзя женщинам первым пробовать урожай с огорода.  Отца семейства было принято называть тятя. Моя бабушка часто упоминала его в рассказах, не иначе как тятенька. Лучший кусочек за обедом всегда давали мужчине. Из рассказов бабы Таси я знаю, как был устроен быт в семье моих предков по отцу: столы были накрыты белыми накрахмаленными кружевными скатертями, такие же занавески украшали окна богатых казаков, на столе всегда пыхтел ароматный чай, заваренный в самоваре, в правом углу дома висели иконы. Семья была очень религиозна.  

Когда их дом и жизнь разгромили, моей бабушке было 7 лет. Пережив голод, холод, разрушение прежней жизни и потерю отца, Таисия оказалась в степи около Семипалатинска. В 12 лет она стала прислугой в какой-то семье и была разлучена со своей матерью. Через какое-то время моя бабушка перебралась в Алма-Ату, столицу Казахской ССР. Все жизненные испытания, лишения и скитания очень плохо повлияли на характер и поведение бабушки. Она выросла жестокой, холодной, деспотичной и могла убивать своей своеобразной «любовью». При этом она обладала приятной внешностью с остатками купеческих замашек. В последствии мне лично пришлось испытать на себе ее агрессию, но для окружающих она выглядела как милейшее создание. Бабушка вышла замуж до войны и родила пятерых детей. Мой отец родился в 1947 году. В 1956 году, когда моему отцу не было еще 10 лет умер мой дедушка – Ивкин Прокопий Иосифович. О нем у меня очень мало информации. Известно лишь, что он был из Иркутска. Возможно еврей по происхождению. Встретился дед с Таисией в Алма-Ате. Я видела его портрет. Это был красивый, чернобровый статный мужчина. Причина его смерти в самом расцвете сил – мне неизвестна.

Мой отец рос с матерью, которая не умела любить, обижала, часто унижая своих детей и всегда была чем-то недовольна. Она винила всех вокруг в своей тяжелой судьбе, оскорбляла своих дочерей, а моего отца, то возносила до небес, то жестокими словами уничтожала. Возможно, у нее было нарциссическое расстройство личности, которое усугубилось социальной средой. Часто Таисия создавала красивую картинку матери-героини, а на деле устроила террор детям. Ни для кого не секрет, что многие люди пережили в те годы репрессии, ссылки, унижения, голод, потерю близких, но не все стали такими жестокими как она и не все калечили судьбы своих детей.

Таисия постоянно упрекала своих детей и прививала им чувство вины за сам факт их существования. Она постоянно била девочек и моего отца. Порой она открыто ненавидела их. Я часто слышала, с какой болью мой отец и его сестры говорили о матери. Они росли глубоко несчастными и одинокими детьми.

Я видела фото с похорон моего деда, мужа Таисии. Она сидела у гроба, а рядом стоял растерянный хрупкий мальчик со смуглым личиком. Это был мой папа. Он вырос слабым человеком, который нашел успокоение в алкоголе. Его не любила мать, он не умел любить нас с братом. Есть еще один семейный снимок в нашей семье. Около гроба с женщиной сидит сутулый, разбитый, коротко стриженный смуглый мужчина с легкой проседью. Рядом девочка 10 лет и мальчик девяти. Это его дети, в гробу его жена. Ему 47 лет. Он снова одинок, ему не у кого попросить поддержки, кроме стакана, и он понятия не имеет, что эти дети нуждаются в любви и заботе. Девочка у гроба — я, мальчик – мой родной брат. Нас вырастил тот, кто совершенно не умел любить. Он бил нас с братом, как его била мать. Он упрекал нас и говорил, что мы ему не нужны. Я не видела здоровых и теплых отношений в семье. Чаще всего он нас просто не замечал, как злобная мать не замечала своего запуганного сына Виктора. Я, по умолчанию, не могла сформироваться психологически здоровым человеком. Я тащила за собой то, что передавалось из поколения в поколение. А передавались, увы, боль, отвержение, насилие, игнор. Я все это получила сполна в желтом доме с красной крышей. Мне суждено было продолжить травму этой несчастной купеческой семьи. Только в современной интерпретации.

Мама, брат, папа и я.

Живя с Петровым, я чувствовала те же самые чувства, которые были моими постоянными спутниками детства после смерти мамы. Вернулось все: одиночество, страх, тревожность, безразличие близкого человека, чувство вины, желание угодить. Я стала «попрошайкой любви». Это было не случайно, я намеренно искал повторения уже знакомого сценария.  И это произошло на подсознательном уровне.

А сейчас я расскажу, как мы с братом жили после потери мамы и как оказались заложниками бабы Таси. Мой отец познакомился с мамой в Алма-Ате в 1982 году. Я родилась через год в этом городе, но, прожив несколько месяцев с бабой Тасей,  моя мама не выдержала общения со свекровью и уехала к своим близким в поселок Бота-кара, Карагандинской области. Мне было 6 или 7 месяцев отроду.  Отец последовал за мамой. Там через год родился мой брат,  и там же прошло мое детство. Через 10 лет мама умерла. Три года после этого мы жили втроем: я, отец и мой брат. В 1997-м решили переезжать в Алма-Ату к бабе Тасе и сестрам отца. Мы с братом настаивали на этом, не ожидая, в какую ужасную атмосферу попадем.

В поселке началось очень тяжелое время. Рядом не было близкого человека, который бы защищал нас и заботился. Мы почему-то думали найти его в лице бабушки. «Бабушка» — доброе и нежное слово, которое для нас оказалось ловушкой.

В любом случае, большого выбора у нас не было. В поселке начался кризис и голод. Отец только первый год после смерти нашей мамы держался, заботился о нас (стирал вещи, готовил суп) и не очень часто пил. Потом у него пошли постоянные запои. На нас он или орал, запугивал, бил, или заставлял делать тяжелую работу по хозяйству, или вообще не замечал.  Других вариантов практически не существовало. Папа был совершенно не приспособлен к ведению хозяйства, поэтому все взвалил на нас. В любое время года он будил нас с братом в 6 утра и гнал доить корову, чистить навоз, кормить кур, свиней и поливать огород. В метель, в мороз, перед уроками в школе и на летних каникулах. Сам себя он не утруждал заботой о животине и на огороде.  Я помню, что для меня стало  страшным потрясением смерть теленочка, которого родила наша корова Марта. Это было в канун православного Рождества. Отец пьянствовал с другом у нас на глазах и уже не просыхал пару дней. Вечером мы с братом увидели, что корова Марта отелилась. Она облизывала своего только что родившегося теленка. Он был жив, бодр, от него исходил пар. Корова его облизывала, а мы с братом прыгали от радости и даже придумали ему какое-то смешное имя. Наступила морозная зимняя ночь.  Мы были дома, в тепле, хоть и в компании пьяниц, а теленочек остался в холодном сарае. Я была ребенком и не знала, что его надо положить куда-то в более теплое место. Теленок замерз ночью на глазах у Марты. Утром мы нашли с братом его окаменелый труп. Корова-мать непрерывно смотрела на него. Когда мы прибежали домой в слезах и рассказали отцу об этом, он понял, что своей безответственностью погубил маленькое животное. В нем теплились остатки от неразрушенной доброй личности. Кажется, он попросил у нас прощение, и они с братом пошли хоронить теленка. Я рыдала в детской, а на полу в общей комнате (это приято называть «зал») спал пьяный приятель отца. Он проснулся, пришел в комнату, посадил меня на колени и начал гладить. Я была раздавлена горем и не сопротивлялась. Я нуждалась в утешении. Но, как оказалось, это не было желанием адекватного взрослого пожалеть и успокоить ребенка. Он попытался сорвать с меня свитерок и гамаши и изнасиловать. Я не знала, что именно он собирается делать, но поняла, что он плохой. Он крепко держал меня, пытаясь трогать грудь (которой еще не было в 11 лет), но я смогла вырваться, схватила пальтишко и выбежала на улицу. Я подбежала к отцу и брату, которые уже отнесли куда-то труп теленка, и стала умолять отца перестать пить и приводить домой таких друзей. И если после похорон мамы я законсервировала боль в себе, не плакала, не искала утешения ни у кого и почти не показывала своего горя, то в этот момент на улице я кричала сквозь слезы:

— Остановись! Не пей! Мы умрем, как этот теленок! У нас нет никого, кроме тебя! Выгони из дома этих друзей! Мне страшно! 

В моем отце на миг проснулось осознание реальности. Жуткой реальности. На дворе голод и холод. Он загубил теленка. С ним рядом стоят его двое маленьких детей — одиноких, забитых и напуганных. Я видела стыд в его глазах. Он не был монстром, злобным психопатом, тираном или агрессивным нарциссом.  Папа просто не умел любить. Его никто не любил в детстве и не научил этому.

Спустя 20 лет. На работе в авиакомпании

После этих происшествий отец на какое-то время перестал пить. Он выгнал в тот день урода-приятеля, хотя я не рассказала о том, что тот хотел сделать со мной. Других алкашей он больше не приводил домой. Через какое-то время за нами приехала его мать, знакомая вам баба Тася, и мы уехали в Алма-Ату. Только первую неделю бабушка создавала видимость заботы, а потом ее накрыло от нескрываемой ненависти к нам. Она винила в алкоголизме своего единственного сына мою маму, хотя отец пил с юных лет и все это знали. Мою маму баба Тася тоже ненавидела и после ее смерти не стеснялась говорить о ней гадости. Я не любила эту старуху. Я чувствовала, что не желает мне добра. Почему-то она выбрала именно меня объектом для унижений и оскорблений, хоть в доме жили ее дочери и другие внуки. Она решила бить меня, как била своих детей и первое время делала это. Била палкой. Я выносила за всеми, кто жил в этом большом доме, испражнения.

На дворе стоял 1998 год, а баба Тася намеренно не проводила в дом канализацию и водопровод. Мне отвели спальное место на полу около двери в комнате отца. Несколько раз он падал на меня, когда проходил мимо пьяный. Но чаще всего баба Тася рано утром с криками открывала дверь, намерено ударяя ею меня, и начинала кричать, что мы все твари, особенно я, пиная лежащего на полу ребенка. Со временем я научилась выживать и защищаться от нее.  Я не понимала, как женщина может быть такой жестокой. Даже мой отец рядом с ней казался гуманным и добрым. Будучи подростком, я вскоре стала сопротивляться ее побоям и унижениям. Я уворачивалась от ударов, подзатылков и объявляла ей молчаливые бойкоты.  За свое сопротивление я получила несколько обидных прозвищ и оскорбительных кличек: шлюха, проститутка, блядь (я не знала в 13 лет, кто это такие и толком не имела представления что такое  секс), сексотка (значения этого слова я вообще не понимала долгое время).  Также она обзывала меня за то, что я рассказывала другим о ее издевательствах: стукачка, дармоедка, засранка, тюремное отродье. Последнее было связано с тем, что моя мама была осуждена на 2 года за якобы экономическое преступление. Ее подставили. Я впоследствии вернулась в поселок Бота-кара и выяснила это. Мама занимала высокую должность на птицефабрике в поселке и подписала накладную, не проверив. Мужик вывез партию яиц с птицефабрики, продал ее, а осудили за это мою маму. Так она оказалась в алматинской колонии-поселении, где водителем и снабженцем работал мой отец. Для кулачки и ссыльной бабы Таси ребенок от этого союза оказался тюремным отродьем и не заслуживал ни нормального отношения, ни доброго слова, ни права жить. Внучкой я для нее не была никогда.

Мы стали голодать в доме бабы Таси так, как никогда не голодали в поселке. Она не разрешала есть яблоки, которые гнили на земле, и никогда не делилась с нами едой. Исключением был только пасхальный обед. Баба Тася считала себя настоящей христианкой.

 Своего хозяйства, как в поселке, у нас не было, денег тоже. Говорить, что она спасла нас от голодной смерти в Бота-каре, не приходится. Она обрекла нас на еще более страшные условия жизни и дополнила их другого рода издевательствами, которых не было, когда мы жили с отцом в своем доме. Немного помогали мои тети – родные сестры отца, но надолго их энтузиазма не хватило.  Отношение папы ко всей нашей новой жизни можно описать двумя словами: отрешенность и сожаление. Папа часто припоминал нам, что не хотел ехать в Алма-Ату, так как знал характер своей матери. И если мы настояли, то теперь обязаны терпеть это: «Не маленькие!»  Заступаться за нас он не собирался.

В 14 лет я начала работать на заправке (помогала водителям заправлять машины).  Я не хотела находиться в доме бабки и мне нужно было добывать пропитание. Сначала меня не хотели брать туда. Сотрудники заправки опасались, что со мной может что-то случится там, но я не сдалась, пока мне не разрешили работать. Я стала покупать еду для отца, себя, брата, а также школьные принадлежности. Одежду нам отдавали в церкви как малоимущим. Я уже не могла сдерживаться и пару раз пыталась оттолкнуть от себя старуху, когда она замахивалась на меня. В ответ она кричала, что я пытаюсь ее убить. Кричала, что во мне играют гены тюремщицы-матери. Я действительно стала не по годам взрослой, самостоятельной, выносливой. Хоть морально она по-прежнему угнетала меня. В 16 лет я ушла из дома бабы Таси. Меня подселила к себе одна из сестер отца — тетя Валя.

Если честно, то баба Тася по повадкам и поведению являлась точной копией Петрова. Это два самых страшных человека в моей жизни.  Мой папа к тому моменту почти полностью спился и опустился. Он воровал из дома последнее (нашу с братом пенсию по потере кормильца). Они постоянно ругались с бабой Тасей, и ему уже окончательно не было дела до родных детей. Живя у тети, я пыталась забыть, как страшный сон, жизнь с бабкой, но как вы уже поняли, этому не суждено было случится.

 Неуверенность в себе, комплексы, чувство вины на долгое время поселились во мне. Научившись выживать, я разучилась чувствовать. Так было легче. Я никому не верила и считала, что меня никто не может полюбить просто так. Любовь надо заслужить и выстрадать. Уже к 17-18 годам я вынужденно стала манипулятором с ярко выраженным инстинктом самосохранения, только это, увы, не помогло мне отстоять себя с более сильным и злобным манипулятором Петровым. Я точно знала, что буду идти по головам, но добьюсь того, что со мной будут считаться, и никто больше никто не заставит меня выносить за кем-то испражнения. Это не сработало в доме с красной крышей на горе.  Я решила, что не позволю никому больше ударить меня. Но В 2016 году биологический отец моего сына протащит меня по асфальту, пытаясь убить. Я пообещала себе, что стану в тысячу раз сильней, хитрей, умней, богаче тех, кто причинял мне боль. Но оказалась в доме, где меня опять упрекали в нищете. При этом где-то глубоко-глубоко внутри я спрятала добрую, ранимую, искреннюю девочку, окончательно запутавшись в жизни.

   После моей работы заправщиком машин мне предложили стать продавцом в киоске при этой же заправке. Я работала, платила за жилье и пропитание тете Вале, заканчивала учебу в лицее. Со школы я сама перевелась в профессиональное парикмахерское училище еще в 9-м классе. В моем личном деле было написано «без родителей», отец ни разу не пришел на собрание.  Уже к 17-ти годам я умела подстригать и устроилась на работу в салон красоты.

Еще я только начинала пробовать дружить с мальчиками и влюбляться.  В это время я начала встречаться с парнем и тогда же познала первый сексуальный опыт. Итогом этой первой влюбленности стала беременность. Тетя со своей дочкой посчитали лучшим для меня решением – аборт.  Им было стыдно признаться перед остальными родственниками в том, что, что я нагуляла ребенка, будучи несовершеннолетней и живя у них. Я не виню их. Это моя судьба и моя история. Я хотела любви и ничего толком не знала о предохранении. С тем парнем мы расстались почти сразу после того, как из меня (на сроке трех недель) вакуумом вытащили того, кто мог бы стать нашим ребенком.

В 18 лет я перешла из одного салона красоты в другой. Хозяином этой маленькой парикмахерской был турок – Саркан Гидер. Один из самых добрых людей, которых я встречала на своем жизненном пути. Я учила турецкий язык на работе и вскоре стала бегло говорить на нем. Саркан учил меня всем премудростям парикмахерского дела, никогда не делал мне никаких двояких предложений и по-отцовски заботился обо мне. После домогательства алкаша из Бота-кары, насмешек и приставаний на заправке и в киоске, турок, вопреки всем предрассудкам, оказался первым мужчиной, проявившим ко мне искреннюю заботу и доброе отношение. Он всегда был мне старшим братом и учителем. Он видел во мне талант парикмахера. Я многое умела делать, но со временем поняла, что мне тесно там. Я считала, что быть парикмахером — не мое призвание. У меня было слишком много амбиций и я мечтала увидеть мир.  Я поступила в университет на заочное отделение факультета журналистики и ушла из салона красоты. Была еще одна женщина, которая также, как Саркан, проявила ко мне заботу в то время. Ее звали Татьяна. Она жила по соседству с домом бабы Таси по улице Герцена. Кажется, она догадывалась, что бабка выбрала меня, как объект травли, и частенько звала на чай, доверяла стричь ее и даже на лето устроила меня на работу уборщицей в детский садик, где сама работала врачом. Саркану и Татьяне я благодарна до глубины души. Они те, кто помог мне поверить, что в мире есть добро.

Занятия в университете шли, а я искала подработку, чтобы прокормить себя и оплатить съемную комнату. У тети я уже не жила.  Стричь я не хотела категорически, хоть и хорошо это делала. Тогда мне немного помогал брат. Он к тому времени заканчивал лицей (по специальности сварщик) и подрабатывал на стройке. Брат жил с отцом, бабкой и другими бесчисленными родственниками в 6-комнатном полуразрушенном доме без воды и канализации на улице Герцена, откуда я удрала пару лет назад.

К счастью, мой брат не стал прямым объектом издевательств со стороны бабки, но он очень переживал за отца, заботился о нем. Думаю, брат любил его сильней чем я, хотя в детстве отец бил и обижал сына больше, чем меня.  

На мой взгляд, единственное, что помогло нам с братом не скатиться в те помои, которые погребли под собой всех жителей дома на улице Герцена – это безусловная и искренняя любовь нашей мамы Тани. Красивая, образованная женщина, честная и добрая, по трагичному стечению обстоятельств, оказавшаяся в колонии, оставалась лучшей мамой на земле. Первые 10 лет жизни мы были окружены этой любовью настолько, что резерва хватила на последующие 7-8 лет в аду среди искалеченных потомков донских казаков. Никакая боль от предательства и стремительного падения с хорошей должности крупнейшей птицефабрики Казахстана в статус осужденной, никакой опыт проживания среди других заключенных, не сделали мою маму жестокой, холодной и лицемерной.

Разорение после богатой купеческой жизни в сочетании с расстройством личности сделали из бабы Таси жестокое существо, крушившее судьбы детей и внуков, но похожие испытания не смогли разрушить доброе сердце моей мамы.  Я и брат были детьми своей мамы, поэтому мы выдержали этот неравный бой и не продолжили печальную судьбу всех пятерых детей бабы Таси. Ее дети или спились или прожили несчастную жизнь. Внуки тоже пьют и маются. Бабка попыталась вырастить своего старшего внука, отобрав его у родной дочери в младенческом возрасте (якобы это тоже традиция ее предков), но Сергей повесился, не дожив до 40 лет. Нас с братом жизнь тоже помучила. До сих пор не зажили следы от ядовитых слов, но сценарий похожий на остальных потомков бабы Таси обошел стороной.

Любовь мамы помогла нам с братом «сломать травму поколений» и остановить порочный круг несчастных судеб.  Но пока мы не добрались до этого периода моей жизни. Это еще впереди.

  В 2003 году, благодаря знанию турецкого языка, меня, студентку заочного отделения, взяли на работу в казино с турецким менеджментом. Я работала на Reception: встречала и регистрировала гостей, отвечала на звонки из Кипра, где находился головной офис сети казино. Потом я стала крупье, начала зарабатывать больше, помогала отцу и брату, а еще инвестировала в изучение английского языка. Все-таки репортер горячих точек (вы же помните, что это была моя мечта) должен знать английский язык. Я и учила.

Так с базовыми знаниями турецкого, английского, с чудом сохранившимся здоровьем (отец и бабка никогда не водили нас в больницу в детстве), с миловидной внешностью, но маленьким ростом я чудом попала в авиакомпанию. Сама. Без какой-либо помощи.

Упорство, немного манипуляций, иногда наигранная жалость (когда доктор не хотел допускать к полетам из-за врожденной, но не опасной для здоровья конфигурации почки) и мое желание доказать уже умершей к тому моменту бабе Таси и самой себе – я не тюремное отродье.

Я – человек, который будет сидеть в лучшем театре Лондона, наслаждаясь мировыми шедеврами искусства. Я увижу весь мир и буду говорить на нескольких иностранных языках, а еще у меня всегда будет дома вода и канализация.

Как развивались события дальше — вы знаете. К 25-ти годам я побывала во многих странах, училась в лучших тренинг-центрах мира, жила в пятизвездочных отелях,  заработала денег, встретила привлекательного мужчину, родила сына, жила в красивом доме. Только почему, добившись всего этого, я сижу на обрыве горы около желтого дома с красной крышей практически полностью уничтоженная и раздавленная? В коляске спит мой сынок. Его хотят забрать у меня. Разве они придерживаются традиций донских казаков, где старшего внука отбирают у матери и отдают на воспитание бабушке?

  У ребенка, так же как и у меня не будет мамы, не будет добрых и заботливых близких рядом. Он им не нужен. В желтом доме с красной крышей не жила любовь и сопереживание близким.

Мы с сыном спустя 5 лет после моего ухода из дома на горе

Петров и его окружение были очень похожи на мою бабу Тасю. И этот дом напоминал дом на Герцена, только с одной разницей — в нем была канализация. Именно туда они изо дня в день сливали мою жизнь с моего на то позволения. Петров намерено уничтожал меня, как это делала бабка. Их повадки были идентичны. Почему это опять происходит со мной? Я отчетливо вспомнила все, что пережила в детстве, и повторения не хотела. Я не хотела такой судьбы сыну. Размазня Настя восстала. С Петровым и красным домом на горе пора было заканчивать. Если бабка сделала из меня прислугу, то Петров на мое сообщение о выходе на работу заявил, что в доме есть несколько холодильников и их надо мыть. Еще он указал на упавшие с деревьев яблоки, которые гнили на земле. Мне предлагалось их собрать, перебрать, нарезать и посушить. Где-то я уже видела гниющие яблоки? Где-то мне уже пророчили умереть нищим тюремным отродьем под забором и не считали за человека? Где-то уже называли сироткой и дармоедкой? О, нет, ребятки! Я заигралась в эту игру под названием «построй семью». Вы не на ту нарвались!

Здесь мне 36 лет. После длительного восстановления и лечения психологической трамы.

Не знаю, какая именно кровь во мне взыграла: любимого ребенка 33-летней мамы Тани или лихих донских казаков, предков по отцу — но я решила закончить эту пытку на горе.

Размазня собралась с силами! Сначала я вышла на работу в авиакомпанию, несмотря на полный запрет Петрова. Руководство авиакомпании дало мне облегченный график, как маме 10-месячного ребенка. Няня заботилась о сыне с 8 утра до трех дня. Тогда Петров вообще перестал со мной разговаривать, и когда я приезжала с работы, они не давали мне подходить к сыну. Вскоре после этого, взяв в охапку Георгия, одну сумку с детскими вещами, я ушла. Именно тот вечер, то решение, я считаю началом разрушения травмы поколений длинною в 100 лет для отдельно взятой личности и ее ребенка.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх