Глава 13. Жизнь в желтом доме с красной крышей

Так хорошо я не выглядела никогда в жизни — ни до, ни после отношений с Петровым. Это было похоже на фанатичное помешательство на своей внешности. Быстро похудевшая после родов блондинка, с идеальным макияжем и красиво уложенным ассиметричным каре. Я говорю про мою оболочку, а внутри – это было медленное разложение души и личности. С первого дня моей жизни в желтом доме на горе Петров будто бы делал мне одолжение:

—  Я тебя привез в свой дом. На все готовенькое. Я сделал тебе царский подарок.  Ты будешь наслаждаться красивым интерьером и декорациями в виде венецианских масок на стене. У ребенка появилась новая кроватка. Но ты, дорогая, учти. Ты должна заслужить мое внимание. Я не воспринимаю тебя как женщину и не хочу близости с тобой. Я считаю тебя посредственной матерью, ибо у тебя самой не было матери и воспитывать детей ты не умеешь. Ты готовишь хуже моей матери. Ты выглядишь хуже моей сестры и твоя фигура хуже, чем у моей бывшей. Во время семейного совета, который проходит в кабинете на втором этаже, тебе следует быть на первом этаже, присматривая за Георгием, ребенком сестры и супом на плите. Будь благодарна до конца жизни за одолжение, которое я тебе сделал, за то, что я вообще нахожусь с безродной сироткой в одном доме. Это очень сложно для человека из хорошей семьи, у которого есть род.

До сих пор не понимаю в чем ценность этого рода. В их доме не было ни одной книги, а самым большим талантом старшей женщины в семье (матери Петрова) были сплетни и осуждения окружающих. Они ничем не отличались от обычных людей, но имели завышенное самомнение. Их дом и другие внешние атрибуты были куплены на деньги, взятые в долг (я тогда этого не знала, а узнаю только в 2016 году). Они умели создавать картинку успешности и пускать пыль в глаза, фактически будучи не просто нищими, а полными банкротами, преступно уклоняющимися от возврата займов в банках.

Но как же сильно я старалась быть для него идеальной! И чем сильней я пыталась стать лучше, тем чаще Петров был недоволен. Или вовсе не замечал меня и по несколько дней игнорировал, отмахивался, молчал. После получения экспресс теста ДНК в Москве он стал обращать внимание на ребенка, а меня спрашивал лишь о том, как поел и покакал ребенок. Он стал все чаще говорить мне, что я его напрягаю своим присутствием, а ребенок ему нужен. Зачем ему малыш, о котором он не вспоминал все 9 месяцев беременности? Чтобы в 33 года выглядеть «нормальным мужиком» и чтобы байкеры не заподозрили его в гомосексуализме?  Чтобы выглядеть как все? Возможно. У меня нет точного ответа на этот вопрос, а задавать я его буду еще долгие года. Сама себе.

Я помнила несколько теплых и нежных моментов нашего общения до беременности. Вот мы завтракаем в украинском кафе, а потом гуляем мимо аллеи  с ирисами в весеннем городе.  Вот он несет меня на руках на второй этаж, а до этого мы пили вино у камина. Почему это не может вернуться снова? Я цеплялась за эти кусочки счастья в памяти, зная, что мне это не приснилось. Невозможно было поверить, что это нельзя повторить. Те минуты счастья, когда Петров играл роль влюбленного, подсадили меня на наркотик под названием «эмоциональная привязанность с к нарциссу». Тяжелый и коварный наркотик, слезть с которого можно после страшной ломки. Красивая Настя этого не знала и унижалась все сильней с каждым днем, чтобы получить хоть капельку дозы от персонального наркокурьера. Однако все мои старания были впустую.

Я бредила тем, чтобы влюбить его в себя. Но чем больше я занималась своей внешностью и расцветала, чем чаще я делала для Петрова романтические сюрпризы или пыталась возбудить в нем желание ко мне, тем чаще получала отказ и отвержение. У нас не было секса. Не было обычных человеческих бесед. Были лишь мои унизительные попытки его ублажить, но это можно считать полным провалом. Построить здоровые отношения в этой паре было нереально. Не было пары, не было отношений, не было желания строить семью у Петрова и не было самоуважения у меня.

Еще я жутко ревновала. Я видела, что он постоянно переписывается с разными девушками на сайтах знакомств и в соц сетях. Однажды он оставил свой телефон дома, а там все черным по белому – измена на измене. Хотя какие могут быть измены там, где нет отношений и союза?

 Где-то через 7 месяцев после моего переезда к Петрову он сказал фразу, что я больше подхожу на роль кормилицы и няни Георгию. Я стала замечать закономерность: чем старше становился мой сын, тем яростней он пытался отстранить меня от ребенка.

 Почти каждый день Петров демонстрировал, что мой мальчик, которого я любила и люблю, которого выносила, родила и вообще приняла решение рожать – теперь собственность биологического отца. Его окружение культивировало идею, что Георгий из их рода, а я могу в любой момент валить из их дома.

 Я часто вспоминала первый вопрос, который отец ребенка задал мне после родов: он (малыш) не инвалид? Думаю, если бы у моего ребенка оказалась любая патология или особенность развития, то не было бы ни биологического отца, ни его окружения на горизонте, ни этой истории. Мне пришлось бы самой растить сына, и никто бы не посмел меня вышвырнуть из жизни ребенка, как неугодный использованный инкубатор.

К лету я начала задыхаться в токсичной атмосфере этого дома. Привыкшая к свободе действий, к свободе передвижений и к общению с близкими я начала сходить с ума в этом доме на горе. Выбраться оттуда в город с грудным ребенком и коляской было нереально. Не было общественного транспорта и у меня не было машины. Вскоре я нашла дедушку-таксиста, который возил нас с сыном в гости к брату, на встречи с моими подругами или в парк. Это очень порицалось и осуждалось Петровым. Он контролировал каждый мой шаг и будучи многократно уличенным в беспорядочных связях, почему-то обвинял меня в постоянных изменах с разными мужчинами. Потом я решила ходить с сыном в бассейн, чтобы убрать последствия гипоксии. Это тоже порицалось. Только когда сестра Петрова копируя мое материнство тоже решила водить своего ребенка на грудничковое плаванье, они отстали от меня.

Вскоре я получила положенные декретные выплаты и на моем счету прибавилось около семи тысяч долларов. Я задумалась о покупке недорогой машины, чтобы восстановить возможность передвигаться. Хитростью и уловками Петров убедил меня купить машину его сестры – это была старая праворульная, двухдверная (неудобная для мамы с ребенком) синяя развалюха, которая не стоила названной Петровым цены. 

Я согласилась и отдала ему в руки шесть тысяч долларов. Взамен мне выписали доверенность на вождение. Я тогда ничего не заподозрила и даже не обратила внимания, что мне просто дали право водить, забрав большую часть моих личных денег.

Все это делалось за моей спиной. Петров руководил этой махинацией.

С появлением машины я стала хоть изредка выбираться из этой клетки. Я записалась на курсы журналистики, так как планировала вскоре восстанавливаться на работе в PR-департамент авиакомпании. Уезжая на пару часов на занятия, по возвращению я всегда слышала, что мой сын обо мне даже не вспоминал. Что ему очень хорошо с ними. Когда я была на занятиях, у меня всегда было чувство вины. По окончанию уроков я бегом бежала к машине и торопилась к малышу. Однажды, сдавая назад, я зацепила машину таксиста. Не сильно, но видя мою неопытность, водитель начал разводить меня на деньги и шантажировать. У меня не было знаний как вести себя в дорожных разборках, поэтому я позвонила Петрову.  Я нуждалась в его помощи и поддержке. Только в ответ услышала, что ему некогда. Сама разбирайся. В итоге приехал мой брат, вызвал дорожную полицию, поехал со мной на тест на алкоголь и наркотики. Все это заняло около 4-5 часов и по возвращению к грудному сыну, я услышала от Петрова, что мне надо меньше шляться по кабакам и мужикам. Дело в том, что здание школы журналистики было напротив алматинского бара Soho. Петров обвинил меня в том, что ради блядства в Soho я бросила малыша. «Плохая ты мать. Хочешь шляться, уходи, а сын будет жить со мной». Бумаги с чертежами ДТП и справка от полиции смялись в моих руках от горечи и безнадеги.

Последующие несколько месяцев я чувствовала себя разбитой. Однажды я выпила пару полных бокалов виски и уснула. Сын был с Петровым на первом этаже дома, а когда я проснулась, то биологический отец напомнил мне, с какой якобы помойки он меня подобрал, и как я скоро там вновь окажусь. Я не хотела пить алкоголь, я кормила ребенка, но сил жить в этом аду я в себе больше не находила. Теперь уже каждый день слышала в свой адрес, что я сумасшедшая. Даже в описанной ситуации с ДТП около школы журналистики он убеждал меня, что я не была на уроках, а была в баре, а потом, выезжая с него, зацепила машину. Газлайтинг – так называют это специалисты.  Тогда я таких слов не знала и понятия не имела, что это стандартный набор угнетения и подавления жертвы. Кстати, да. Я стала идеальным прообразом жертвы. С кучей страхов (что отберет ребенка, ведь у него связи), с глубоким чувством вины (а может я правда плохая мать?), с кучей комплексов (сирота, без кола и двора) и страшная (ведь он меня не хочет, как женщину).

Он меня загипнотизировал. Но когда я хоть на секунду приходила в себя, то не решалась уйти из этого дома. Я видела, что он проявляет внимание к сыну. Я по-прежнему хотела ребенку нормальную семью. Сама же я умирала от жизни там. Мне было очень плохо.

Единственной живой душой в этом доме, которая меня понимала, была бродячая одноглазая кошка Сонька. Я ее подкармливала и гладила. Именно она утешала меня свои мурлыканьем, когда я плакала в самом отдалённом углу дома с красной крышей на горе.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх