Глава 16. Работающая Single mom

Я пишу книгу на русском языке. В моей истории многие женщины постсоветского пространства узнают себя. В дальнейшем, я планирую перевести эти строки на другие языки. Однако в названии этой главы уже сейчас я намерено использую два английских слова: single – единственный-ая, незамужняя, одинокий-ая, одинарный-ая и mom – мама.

Незамужняя и единственная мама для сына. Именно так я хотела чувствовать себя, уйдя из желтого дома на горе. В английском языке мой статус после ухода от Петрова звучит не так унизительно, как в нашем великом и могучем русском – мать-одиночка. Какие ассоциации у вас вызывает это словосочетание? Одинокое и неполноценное создание с приплодом? «Недоженщина», которая оказалась не нужна никакому, пусть даже самому захудалому мужчине? Кто ее теперь возьмет замуж с ребенком, а то и с двумя? Вторсырье с балластом? Очень грубо, простите. Это как в истории с чернокожими. Человек другой расы не имеет права называть их «неграми», а они сами себя так называют. Так и с описанием моего ощущения и отношения общества ко мне. Во время беременности я была потенциальной матерью-одиночкой, а в 2010-м году стала ею по факту, но терпеть не могла эти два слова. 

Никто из женщин бывшего Советского Союза добровольно не хочет носить это «звание». При том что, исторически, наши мамы и бабушки часто растили детей самостоятельно (войны, репрессии, тюремные истории, ранняя гибель мужа на производстве, а еще в драках или от алкоголизма).  Я тоже не хотела быть матерью-одиночкой с ребенком-безотцовщиной. Именно поэтому я переехала в дом на горе, а когда осознала, что наличие галочки для общества в виде «мужа» обеспечивает меня постоянной порцией эмоционального насилия, то приняла тот факт, что теперь я — Single mom. Никогда я не называла себя матерью-одиночкой, ни в статьях, которые вскоре начала писать в своем блоге и на страницах Facebook, ни в официальных бумагах, где требовалось указать мое семейное положение. Я одна воспитываю ребенка и имею право строить свою личную жизнь дальше, при этом сделаю все возможное, чтобы ребенок виделся с родным отцом. Я очень хотела, чтобы сын и Петров общались. Вот таким после окончания жизни в доме Петрова был мой план на жизнь. Я приступила к его выполнению.

У дорогого читателя может возникнуть вопрос, а как Петров отпустил меня с ребенком, если он демонстрировал желание любыми способами оставить Георгия «при дворе»? Рассказываю. 

Я ушла с сыном в тот вечер, когда Петрова не было дома. В его присутствии я бы не решилась, я очень сильно боялась этого человека. В начале ноября 2010 года он был в очередной командировке со всеми вытекающими отсюда романтическими последствиями. Помню, как приехав после работы домой, я увидела мать Петрова и сестру, ужинавших и сплетничающих. Они с презрением посмотрели на меня. Моим сыном занималась няня, а когда я ее отпустила домой, то мать Петрова сказала, что я должна принести зарплату и отдать ей, иначе я не буду кушать в этом доме. При этом я сама оплачивала няню и часто привозила продукты домой. Это была отвратительная беседа, а в финале женщины опять не дали мне взять ребенка на руки, объяснив это тем, что он хорошо играет без меня и не надо его лишний раз трогать. WTF? Еще три английские буквы в этой главе. Это аббревиатура, которая в расшифровке ярко описывает, как разозлили меня эти две блондинки: престарелая и моего возраста. Обе с четким убеждением своего превосходства и желанием унизить меня и показать, что именно они хозяйки положения.

Несмотря на то, что они мнили из себя «мамочек для Георгия в отдельно взятом государстве», они ничего не могли сделать, видя, что я ухожу. Ни одна из них не посмела вырвать у меня из рук родного ребенка, хоть и часто говорили о том, что я плохая мать. Без предводителя движения по ликвидации «нищей сиротки» и удержанию наследника — эти женщины из окружения Петрова не посмели держать меня и отпустили нас с сыном в ночную мглу и неизвестность.

 В тот вечер я приехала с сыном к двоюродной сестре, в ту самую квартиру на пересечении улиц Абая и Правды, где в 16 лет нашла спасение от тирании бабы Таси. Моя тетя уже умерла к тому моменту от диабета, а с двоюродной сестрой Лелей жила ее дочь-подросток и новый муж дядя Нуртас.  Временно они разрешили пожить там и нам с сыном. Первые недели после моего ухода из желтого дома к ним в квартиру приходила та самая няня, знакомая семьи Петрова. Сын привык к ней, и пока я была на работе, Елена заботилась о ребенке. Она была очень доброй и заботливой женщиной. Я спокойно оставляла с ней маленького Георгия.

Вернуться в съемную квартиру, где я жила до родов, не получалось. Брат недавно женился и жил в той однокомнатной квартире с молодой женой. Снять себе другую квартиру на первое время я не могла. Как вы помните, большую часть моих сбережений и декретных я потратила на покупку машины у Петрова, оставшиеся деньги ушли на оплату курса по журналистике. Еще, живя с биологическим отцом ребенка, я тратила свои сбережения на уход за собой (дорогое белье и салоны красоты). Ведь я так сильно хотела понравиться ему!

На следующий день после моего ухода от Петрова, я ему написала сообщение о том, что у нас не получается быть парой и жить вместе, но я хочу, чтобы он общался и виделся с сыном. Он не отвечал несколько дней или даже недель. Потом я ему несколько раз звонила, чтобы предложить вместе прогуляться с нашим ребенком по парку и обсудить, как мы дальше будем строить отношения, чтобы сохранить общение Георгия с отцом, ведь мы навсегда останемся родителями сыну.

Петров не брал трубку или говорил, что не приедет. Его не устраивало, что я пытаюсь сама контролировать свою жизнь, и якобы не я, а он должен устанавливать мне время общения с маленьким Георгием. Потом я попросила дать мне возможность забрать мои вещи из их дома: одежду и игрушки малыша. Ведь я уехала с маленькой сумкой и уже почти месяц жила, как самый минимальный минималист из ныне существующих. Почти месяц я ходила на работу в единственном сером свитере и черных брюках. К тому же начиналась холодная зима 2010 года.

Петров сказал по телефону, что ничего забрать не даст, и детская одежда будет лежать в его доме. Втайне от меня он договорился с няней Еленой и виделся с сыном в парке, когда она выходила с ребенком на прогулку, но разговоры со мной откровенно игнорировал.

Я постоянно просила его начать диалог. Никак иначе, как стокгольмский синдром, мое поведение назвать нельзя. Ведь я бежала от него, зная, что это странный (читайте страшный) человек с нездоровым поведением и вспышками агрессии. За предыдущие годы общения я видела, что у него нет души, нет совести и нет жалости. При этом я постоянно настаивала на его общении с моим сыном. Меня душило чувство вины, что я отняла папу у ребенка… Как больно мне сейчас писать это… Я была человеком без капельки самоуважения. Покалеченное создание, погребённое под глубоким чувством вины. У сына должен быть отец!  А если этот папа убегает от построения нормальных человеческих отношений с мамой ребенка после расставания, то я любой ценой добьюсь изменения в его поведении. Даже уличный билборд, где было бы написано крупным шрифтом: «ЭТО НЕ ЛЕЧИТСЯ. ОН НЕ ИЗМЕНИТСЯ. ЖИВИ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ. ТЫ НЕ НАУЧИШЬ ЕГО ИСКРЕННЕ ЛЮБИТЬ РЕБЕНКА» — не убедил бы меня в этом.

Очередной план в отношении Петрова я провалила. Десятилетие мне понадобилось, чтобы перестать строить иллюзии на его счет. Не надо ждать эмпатии, понимания, сочувствия и уважения от людей, которые не созданы для этого. Я жила со стокгольмским синдром много лет. Я была ярким примером жертвы насилия, которая восхваляет и почитает своего тирана. И я не просто сама была одурманена этим токсичным коктейлем, я начала внушать маленькому ребенку, что Петров самый лучший и добрый папа на земле. Реальность же была противоположностью моему вымышленному образу, который я, как талантливый пиар-специалист, загоняла в подкорку малышу. Я не знала тогда, что со временем открывшаяся правда об отце, будет для ребенка ударом.

Мои попытки наладить общение Петрова с ребенком продолжались несколько месяцев. Все было бесполезно. Холодный и безапелляционный отказ. Параллельно я мучилась от холода физического. Почти все мои личные вещи и зимняя одежда валялись в подвале дома на горе, и он мне их не отдавал.  У ребенка тоже не было одежды и игрушек, все пришлось экстренно покупать самой.

 В одной из редких бесед, инициированных Петровым, он сказал, что никаких графиков общения обсуждать не будет. В ближайшее время он заберет ребенка, и я, с его согласия, буду по часам видеться с ним.

Что касается работы, то я уже официально получила должность координатора департамента по связям с общественностью и начала абсолютно новый и сложный проект в авиакомпании. Мне поручили создать с нуля направление Social Media, снизить огромный поток негативных отзывов о компании в интернете и улучшить нашу репутацию через социальные сети, форумы, новостные online порталы. Сейчас я профессионально разбираюсь во всем этом, а тогда, выйдя из декрета, называла незнакомое мне слово Twitter не иначе как «титор», совершенно не понимая зачем он нужен 😊. Я начала и учиться, и делать, порученное мне масштабное задание одновременно.

С огромным рвением я приступила к новой должности. Я стала по-новому жить, дышать, работать. У меня расправились крылья. Возвращаясь в квартиру сестры после работы, я с порога подхватывала ползущего мне на встречу сынишку и рассказывала, как много мама сегодня нового узнала. Я снова получила возможность делать то, что люблю, зарабатывать деньги и общаться с теми, кто меня уважает.  

В декабре 2010 года я слетала на два дня в первую командировку после декрета. Сынок остался с сестрой. Это был город Ташкент. Мы открыли туда рейс из Алматы. В этой командировке меня не покидало чувство вины.

— Я плохая мама. Я бросила ребенка и улетела открывать рейс. А как он там без меня? Может быть Петров прав и у меня нет материнского инстинкта? — такие мысли крутились в моей голове.

Когда я вернулась, то увидела, что сын явно не был доволен моим отсутствием. Он начал тянуться ко мне, плакать и требовать грудного молока. Молока за время командировки накопилось так много, что мои намерения закончить кормить грудью к годику не увенчались успехом. Бессонные ночи работающей кормящей мамы продолжились.

Я заметила в тот день, что, в отличии от окружения Петрова, никто в семье сестры не внушал мне чувства чины за эту рабочую поездку. Мне не говорили, что ребенок не замечал моего отсутствия. Никто не заявил о моей ненужности в жизни малыша.  

Леля, ее муж дядя Нуртас, моя подросшая племянница Рита знали о моей нужде в дополнительных деньгах. Я сделала проект, развеялась и получила командировочные, сохранив при этом всю любовь к ребенку.  У моей двоюродной сестры были недостатки, как и у всех людей на земле. По ее судьбе также проехала и ударила рикошетом травма поколений, начавшаяся с бабы Таси, но она и ее семья оставались адекватными людьми с эмпатией.

 Любой здравомыслящий человек понимает, что нельзя разлучать любящую маму и ребенка. Только Петров и его окружение, тем временем, готовили план атаки на меня и последующее отбирание сына. Воистину, люди из другого измерения с совершенно не свойственными нам ценностями.

 Вскоре я переехала от Лели. Нам было тесно в двухкомнатной квартире, и это изначально был временный вариант для меня. Я попросилась пожить у одной знакомой бабушки.  Я знала ее со времен жизни на улице Герцена. В юности я подстригала бабушку Зину, взамен она угощала меня чаем с блинами, и мы подружились. Она разделяла мою нелюбовь к родной бабе Тасе. Многие соседи недолюбливали Таисию, несмотря на ее попытки создать образ «божьего одуванчика». Бабе Зине тогда было за 80 лет и она была очень одинока.  Осенью 2010 года повесился ее единственный 50-летний сын-алкоголик. Других родных у нее не было. Мы с братом помогли ей с похоронами и поддерживали женщину чем могли. Бабушка Зина с радостью согласилась, чтобы мы с сынишкой жили с ней. Так мы спасли ее от одиночества, а она дала нам угол. Я помогала с уходом за домом, кормила ее, ухаживала, лечила (она очень сильно болела) и платила за коммунальные услуги. Через какое-то время баба Зина оформила договор дарения дома на меня, с условием, что я буду ее содержать и заботиться вплоть до ее последнего вздоха. Еще баба Зина попросила похоронить ее около моего отца, чтобы мы навещали их обоих и ее могила не стала заброшенной.  Эта добрая женщина не хотела умирать одна в холодном доме, лежа в фекалиях, а мне негде было жить с ребенком, так мы и заключили договор.

Однако уютным домом это место, состоящее из трех комнат и небольшого огорода, назвать было сложно. Толстый слой многолетней грязи, мыши и отсутствие горячей воды. Я обещала себе не возвращаться никогда в такие условия, но тут пришлось задвинуть свои принципы и обещания в сторону, тем более что канализация и холодная вода в этой землянке были. Я начала экстренный косметический ремонт в доме, чтобы создать там условия для себя и малыша.

Мастер за несколько дней оштукатурил и побелил стены, постелил новый пол в нашей с сыном комнате, взамен гнилых досок. Еще я наняла женщину, которая 2 или 3 дня выносила горы мусора и хлама, мыла окна и кухню.  Сама я, тем временем, много работала. Сын днем был у няни, которой стала добрая уйгурская женщина – старшая сестра моей близкой подруги Нурхан. Первая няня сына Елена не могла ездить в этот район. Это было далеко от ее дома.

Вечером, когда уходили строитель и помощница по уборке, мы на отмытой бабушкиной кухне ужинали и умилялись первым шагам моего сынишки. В тот период времени Георгий полюбил есть мякиши хлеба и подсоленный уйгурский чай с молоком, начал говорить первые фразы, постоянно тискал породистого потеряшку пекинеса, которого баба Зина год назад нашла на улице. По ночам мой ребенок постоянно просыпался и я кормила его грудным молоком.

Я вижу на жестком диске, в папке «Настя архив 2011», фото жизнерадостного сына, очень похудевшей себя в сером свитере и добродушной, но тяжелобольной бабушки Зины. Несмотря на то, что я выматывалась на работе, обустраивала полуразрушенный дом, грела в чайнике воду и мылась в тазу, возила сына к няне на другой конец города, а бабушку по врачам, покупала еду – я чувствовала, что живу свою жизнь. Пусть тяжелую, с финансовыми трудностями, но свою. Петров и его окружение практически полностью исчезли из моей жизни. Я больше не писала ему с просьбами пообщаться с сыном. Физически у меня уже не было на это сил. Я не догадывалась, что все это время биологический отец моего сына уже разработал план мести. Вероятно, за то, что ушла от него. Мебель и собственность обычно не уходит без ведома и разрешения хозяина, а я мало того, что ушла, так еще и развернула бурную деятельность по созданию новой жизни, делаю успехи в ней и не планирую возвращаться.

Казалось бы, зачем мстить женщине, если ты ее не хотел, не любил и даже не замечал. Ну ушла и ушла. Но не с таким типом личности как у Петрова. Ему меня надо было добить, а потом еще и отобрать подросшего ребенка.

В один из дней на работе, пока грудной сын был с няней, за мной на первый этаж офиса международной компании пришла полиция. Меня забрали в отделение. В темном, сером и накуренном помещении мне показали заявление от Петровой Жанны, родной сестры Петрова, где было написано, что я угнала ее синий автомобиль. Она требовала меня наказать, так как незаконное владение чужим имуществом — уголовно наказуемое деяние. Перед моими глазами промелькнула картинка из прошлого. Мне 7 лет. Моя мама жива и здорова. Я уже умею читать и нахожу странный документ. Этот листок гласит о том, что мою маму досрочно освобождают из колонии. Тот, кто печатал эти строки, утверждает, что Татьяна была заключенной, но я не хочу в это верить. Никто раньше не говорил мне об этом. Это не про мою маму.  Я поджигаю этот листок с подписью и печатью. Он тлеет и превращается в пепел. Все.  Моя мама не была там. Я так решила. Помню, мама меня очень ругала за это. Этот документ подтверждал, что она свободна, а я утверждала, что этого не было.

Через минуту я возвращаюсь в реальность. Я у следователя в милиции. Первый раз в жизни. Меня обвиняют в преступлении, которого я не совершала. Какое-то время я смотрела на бумагу, написанную рукой Петровской сестры. Я знала ее подчерк. Неужели меня посадят? Я до смерти напугалась. Своих прав я не знала и отстаивать их не могла. Моя первая в жизни встреча с казахстанской  системой (под этим словом я подразумеваю все государственные институты власти)  ничего доброго мне не сулила, никакого доверия не вызывала. Ни на какое верховенство закона и презумпцию невиновности я не рассчитывала. 

            Следователь стал угрожать мне арестом. Я потеряла дар речи, но дрожащими руками достала доверенность на вождение.

— Я купила у них эту машину. Я отдала им в руки 6000 долларов.

— Доверенность отменена. Если будешь сопротивляться, то сядешь за угон.  – прошипел опытный следователь.

— У меня грудной ребенок, нет мужа. Точнее у ребенка есть отец, но именно ему я отдала деньги за покупку машины.  Отпустите меня, пожалуйста, — рыдающим голосом умоляла я.  

— Верни машину хозяйке немедленно. Потом я посмотрю, что можно сделать. Иди. Не реви здесь.

            Так я, 26-летняя гражданка Казахстана, русская девушка с маленьким ребенком на руках, без связей и влиятельных родителей, которая жила обычной жизнью, оказалась в одном шаге от уголовного преследования по заявлению тети моего сына.

 Я боялась систему и не знала тогда, что это только начало. Поддерживая травлю со стороны агрессора, государство покажет, кто в этой стране главный и где место женщины и матери. У меня не было шанса защитить себя от этого.  Петров щедро оплачивал нападки на меня из денег, взятых в кредит. Запустился процесс моего уничтожения.

Будучи маленьким ребенком, я убеждала маму не признавать того, в чем она не виновата и не подчинятся этому. Не хранить этих справок. Не считать их выводы за свою судьбу. Будучи подростком, я не смирилась с издевательствами агрессивной бабы Таси. Выбралась из ее дома и контроля, много читала, общалась с добрыми людьми, училась и развивалась вне прогнозируемого тиранкой сценария.  Став мамой, я опять оказалась в одном шаге от потери своей жизни и права растить моего ребенка.

И это бы у них получилось и Петров бы ликовал, если бы не одно «но» – я умею восставать из пепла. Я это делала задолго до встречи с ним и у меня были удивительно «талантливые» учителя. Редкий дар или может быть врожденный боевой характер. Практически полностью уничтоженное существо, с отрубленными крыльями, растоптанными чувствами, запуганное, униженное, преследуемое, потерявшее возможность растить родного сына – ползком выберется из руин и соберет по кусочкам остатки своей догорающей жизни.

 Когда-то я сожгла мамину справку о судимости, а теперь у меня самой есть повестка, в которой написано, что я являюсь подозреваемой в уголовном преступлении и причастна к угону автомобиля Петровой Ж.А..

Держась трясущимися руками за руль старой синей машины, я отвезла ее хозяйке. Внутренний голос повторял, что с этой минуты я больше не хозяйка купленной мною машины и не хозяйка своей жизни. Но и с этим мне предстояло справиться.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх