Глава 25. Вещий сон и наш побег в Украину

Не буду лукавить и скажу честно — я не умею (сейчас постепенно учусь) стильно одеваться. Часто в моей жизни бывало, что я надевала что-то несуразное, неудобное, вычурное или вызывающее. Однажды такое со мной случилось во сне.  Это было летом 2016 года, в середине вынужденной разлуки с ребенком. Расскажу вам этот сон, так как он оказался вещим, и спустя четыре месяца сбылся вплоть до мельчайших деталей. Кстати, мне приснился этот сон задолго до того, как мы узнали место, где прячут Георгия младшего.

Во сне на мне было белое платье из дешевой жесткой царапающей кожу ткани. Такое можно купить на рынке за копейки. При всей моей отсталости в подборе стильных нарядов, такое я бы не купила и не надела. Платье из моего сна было настолько коротким, что с каждым шагом приоткрывалось то, что совсем не хотелось демонстрировать. Это было жутко некомфортно.

По другой, непонятной причине, под платьем не было нижнего белья. При этом я знала, что несмотря на ужасный наряд и дискомфорт, мне нужно идти. Предстояло пройти сквозь виднеющуюся вдали толпу людей.

Я все время оттягивала платье вниз, рассчитывая на чудо и надеясь получить желаемую защиту от посторонних взглядов, но ничего не получалось. Вскоре я зашла в середину толпы. Люди выстроились в коридор, образуя проход для меня. Возможно, нечто подобное мой мозг записал из просмотренной незадолго до этого серии «Игры престолов», где в остриженную Сарсею люди кидали тухлятину и кричали shame, shame, shame!


Идти в Казахстане, посреди белого дня, в наряде, который я вам описала, значило получить пусть и не тухлым помидором в лицо, но выкрики со свистами и осуждением точно. Это и случилось в моем сне.

 Я проходила мимо людей, сгорая от стыда, ощущая насмешки, осуждение и призрение толпы. Люди говорили гадости, кто-то скалился, плевал в меня. Толпа разглядывала мои интимные части тела, а я должна была идти дальше. Несмотря ни на что.

Впереди я видела место, куда мне жизненно важно было попасть. Бордовый металлический забор с цветочным орнаментом, сделанный неплохим сварщиком. Наверное, такой же забор мог бы создать мой отец. Он был сварщик по профессии. У него были золотые руки, но он спился, потеряв свой талант на дне бутылки и умер за год до рождения моего сына.

Стоял знойный летний день, однако забор показался мне ледяным. От него веяло жутким холодом. Еще он был очень высокий, как неприступная скала. Я подошла ближе к нему, уже окончательно отбившись от толпы. Все мысли, переживания и стыд из-за несуразно-короткого платья забылись, как только я оказалось у своей цели.

 За забором я разглядела полуголого, худого мальчика с напуганными карими глазами. Этого мальчика я искала долгие месяцы, и этот ребенок — мой родной шестилетний сын Георгий.

Он заметил меня. Я была уверена, что он помнит меня. Но в его взгляде я заметила неуверенность в том, смогу ли я его вызволить из этой крепости, обнесенной забором, цвета запекшейся крови. Я попросила сына открыть внутренний засов на металлической двери забора, но он не доставал до него. Мне чудом удалось просунуть две руки в щель между забором и дверью. Я сделала сыну ступеньку из своих рук и убеждала его встать на них и открыть засов. Сын оглядывался назад, ледяной страх сковывал тельце моего мальчика. Я это чувствовала. Мы оба слышали рычание собаки. Во дворе бегала крупная собака. На миг она прекратила свой лай, став нашим соучастником. Даже по звериным законам, то, что нас с ребенком насильно разлучили, является злом. Собака показала всем своим видом, что поможет мне спасти моего детеныша.

— Она тебя не тронет, сынок. Георгий, встань ножками на мои руки и открой засов. Я не дотянусь сама, помоги.

Ребенок встал своими босыми ногами на сделанную из моих рук подставку. Его стопы сильно выросли с того дня, когда я первый раз после его рождения разглядывала их, нюхала и целовала. Они не умещались на моих ладонях, но Георгий пробовал вновь и вновь встать на мои руки и дотянуться. Не хватало сил отодвинуть засов… Одна, две, три попытки и дверь металлического забора все-таки поддается! 

Мой малыш и я — снова вместе!  Первые секунды объятий, когда впервые за последние несколько месяцев никого и ничего нет между нами: заборов, полицейских, Петрова и его своры. Я подняла ребенка на руки, прижала его ледяное, дрожащее и как будто бескровное тело к себе.

Какой же он был холодный и как сильно его трясло от страха! В тот момент я поняла, что отдам все мое тепло, мою кровь, мои силы, мой воздух, мою жизнь, чтобы укрыть его и уберечь от всего, что он пережил.

 Не выпуская ребенка из рук, я пустилась бежать от этого страшного места, но, оглядываясь назад, увидела, что кто-то выскочил за нами. Нас пытались догнать, чтобы сорвать с меня малыша, как кожу срывали с человека в момент пыток, и опять разлучить. Петров уже делал это несколько раз наяву, только в тот момент, во сне, я бежала так быстро, как могла. Только чтобы это не повторилось вновь… Только бы не споткнуться и не упасть… Я не могла этого допустить.

Я заметила, что немецкая овчарка останавливает моих преследователей. Хватает их за одежду, злобно рычит. Природа, Вселенная, в лице этой собаки встала тогда на мою сторону. Толпа меня освистала за платье, не протянув руку помощи или что-нибудь из одежды, а собака дала возможность убежать и спасти ребенка от хищника.

 Я бежала один квартал, а казалось несколько километров. Ребенок будто слился со мной, опустив голову на плечо, прижавшись всем телом. Вскоре меня стали покидать силы.  Я была истощена физически не подготовлена к марафонам с дошкольником на руках, но я не имела права остановиться. Я продолжала бежать. Я не могла сдаться и дать им снова и снова причинять моему ребенку страдания. Сын помог мне открыть этот засов на заборе, хоть и не имел достаточно сил для этого. Я должна убежать, хоть и не готова физически.

Впереди я увидела моего мужа Георгия. Особенного, дорогого и очень доброго человека. Я доверяла ему и знала, что он мне поможет добежать до безопасного места.  Он не является родным отцом Георгию младшему, но это ничего не значило в тот момент. Он мог спасти ребенка, как это делают настоящие отцы. Я знала это.

 Муж нервно ходил около черного джипа и вглядывается вдаль. Я отчетливо видела его, практически падая, но он не мог разглядеть меня.  Первые минуты я неимоверно злюсь на него и продолжаю бежать, понимая, что силы покидают меня. Почему Георгий не бежит ко мне на встречу? Я не справлюсь одна…

Во сне я не признавала за оправдание ни страшный стресс, который испытывает мой любимый человек в этот момент, ни его неидеальное зрение. Уже потом, в реальной жизни, и спустя несколько лет я поняла, что пережитые мной жизненные потрясения сделали меня сильной, но слишком категоричной и жестокой в суждениях. Я никому не даю права на ошибку… Хоть сама совершаю эти самые ошибки в своей жизни. 

  Наконец-то Георгий увидел меня. Он немедленно рванул мне на встречу. Преодолев расстояние в пару кварталов буквально за считанные минуты, муж взял ребенка на руки и мы вместе побежали к машине. Младший и старший Георгии давно не видели друг друга. Несмотря на это сын сразу же обнял моего мужа. Сын знал, что Георгий по-настоящему любит его маму, и ему можно доверять. Подбежав к машине, Георгий старший открыл дверь.  Я увидела внутри черные кожаные сиденья, джип был большим и казался таким сильным, способным умчать далеко-далеко. Хоть на край света, только бы подальше от этого бордового забора и Петрова. Мы с сыном запрыгнули на заднее сиденье, а Георгий укутал нас теплым клетчатым пледом. Нам стало тепло и комфортно. Плед согрел нас, скрыл мое ужасное платье, словно волшебное защитное покрывало.

— Куда мы? – спросила я, еле дыша и не веря, что нахожусь в относительной безопасности рядом с сыном и любимым человеком.

— В Алатау, – сказал Георгий. — Все будет хорошо. Мы вместе.

На этом моменте я проснулась и поняла, что увидела подобие инструкции к действию. Это был маяк надежды для меня. Я записала этот сон в дневник в мельчайших подробностях, а еще рассказала его мужу. Потом мы начали собираться на очередное заседание суда, но с того дня, я знала, что будет так, как во сне.

Я поняла, что переживу унижения и порицания толпы (белое платье) за то, что осмелилась рассказывать открыто в СМИ и социальных сетях об издевательствах биологического отца. Мне скажут, что я сама во всем виновата. Я поняла, что вскоре найду место, где прячут сына (бордовый забор и дом на улице Пушкина с немецкой овчаркой). Я осознала, что нам придется бежать.

Алатау (ИЯФ) – это поселок городского типа, где за несколько лет до киднеппинга и судов я купила квартиру. Мы жили там с сыном три года, а потом появился Георгий, и мы переехали в его квартиру, так как в нашей мы не помещались. Это место я знала, как спокойное и безопасное. И именно туда Георгий решил нас везти с сыном на черном джипе во сне. В реальной жизни туда возвращаться было нельзя. Как я уже писала, в Канаду мы тоже не могли бежать, там требовали разрешение на въезд от Петрова. В ближайшие месяцы нам предстояло решить куда ехать: Украина, Юго-Восточная Азия, Южная Америка… Однако сомнений в том, что бежать придется – не осталось.

Вскоре мой сон начал сбываться. 

  2 ноября 2016-го года.

Я в сером клетчатом свитере, купленном в American eagle в Ванкувере, и в джинсах.  Прошло 5 месяцев с тех пор, как меня силой разлучили с сыночком. Едем с Георгием старшим на оглашение решения суда. Алматинское солнце сквозь смог, жёлтые листья. Я родилась в этом городе, жила там, но меня не покидало стойкое ощущение, что я в коме. Это мой город, но я в нем сплю. Спит и совесть у женщин в опеке, уполномоченной по правам ребенка, судьи.

Тот самый свитер в котором я сбежала из Казахстана

В суде, после просьбы со стороны моего адвоката, мне дают только один вечер для встречи с сыном. Я вам уже писала, что судья решила проявить этакое «благородство».

Я клянусь ей, что отдам ребенка биологическому отцу. Я практически стою на коленях перед никем с рыбьими глазами в чёрной мантии. Завтра, 3 ноября 2016 года, в 9 утра, я обещаю вернуть им моего малыша. На растерзание и уничтожение его психики, детства, судьбы. Вырасти счастливым с нелюдями – невозможно. Я это знаю. 

 Я умоляю, клянусь, говорю, что сделаю все, что они скажут, и подпишу все, что мне дадут, лишь бы побыть с сыном. Я не смотрю в глаза Петрову, который почувствовал вкус моей крови и свою безнаказанность. Мне совершенно непонятно, что он отличается от большинства людей на земле и имеет болезненное расстройство личности. Он злобный нарцисс, но я тогда этого не знала.  О чем-то догадывался мой адвокат, но никаких особых инструкций по этому поводу мы не имели.

Единственное, что сказал Р.:

— В разговоре с такими, как он, надо смотреть в район подбородка. Не смотри ему в глаза. Только так можно защититься от манипуляций.

Мой защитник не знал о наших планах побега. Он до последнего верил в здравый смыл и закон.

Петров сказал, что завтра мы подпишем новое мировое соглашение, по которому сын будет жить с ним 5 дней в неделю, а я смогу видеть его на выходных. При этом он сказал, что я могу уехать в Канаду одна и платить алименты. А когда сыну исполнится 10 лет, био-папа подумает о том, чтобы отпустить Георгия младшего в Канаду. На каникулах я смогу иногда видеть ребенка.

Это были его условия, озвученные мне во дворе суда, пока мы ждали Георгия младшего. Я знала, что если подпишу эти условия, то навсегда потеряю ребенка. Петров врал, как обычно. Никуда он бы его не отпустит в 10 лет и более того он снова не будет давать нам общаться, постоянно шантажируя деньгами. Я чувствовала, что и сам сын со временем озлобится на то, что я оставила его и вообще не захочет со мной разговаривать. Подписывать подобное я не собиралась ни при каких обстоятельствах, но для Петрова сыграла спектакль.

Вообще сына в этот день уже привозили в суд. Судья жаждала услышать из уст мальчика, что Алматы ему милее всех городов на земле. А еще, она хотела услышать, что мальчик любит папу, а с мамой готов иногда общаться. А.Б планировала записать это на диктофон, прикрепить к сшитому «белыми» нитками, липовому решению суда и упаковать это все, как пожелание ребенка и его интересы.  Когда сына привезли для разговора с судьей, я сидела на бетонных ступенях суда на улице. Мой мальчик подбежал и уткнулся в меня. Сынок обнял маму. Он шептал, что скучает. Все что я успела дать Георгию в это мгновение, это маленькую открытку со словами: «Люблю тебя сынок, как до луны и обратно. Всегда. Помни меня. Мама» — и фотографию сына, паспортного размера, которую мы с ним делали, будучи в Канаде. Для школы…

Потом Петров опять оторвал его от меня, и повел к «повелительнице наших судеб». После разговора с ней, мальчика незаметно от меня вывели родственники Петрова под руководством сестры Я.Ч. и увезли.

Уговорить их дать мне возможность побыть с сыном один вечер получилось уже после того, как моего сынишку отодрали от меня и уволокли на глазах у адвокатов, судьи и других людей. Все понимали, что ребенок любит маму, страдает без нее и очень скучает. Уж слишком бессердечным выглядел отец при свидетелях, которому без двух минут отдали опеку над сыном. Судья решила показать, что она гуманный человек с совестью. Она потребовала от меня гарантии и заставила обещать под присягой, что я завтра утром отдам ему моего сына.

Мы ждали возвращения ребенка во дворе здания суда вместе с Петровым. Его родственники везли сына к нам. Все это время биологический отец пытался поймать мой взгляд. Он был уверен, что я подпишусь под всеми его условиями, но не понимал почему я не смотрю ему в глаза. Это было очень похоже на то время, когда он заставил меня подписать первое мировое соглашение, только с одним исключением – в этот раз я не осталась одна в этой бойне. За мной стоял Георгий старший. Несмотря на то, что в момент того разговора, мужа не было рядом, но я знала, что у меня есть поддержка. Я знала, что нельзя соглашаться на все, что предлагает Петров. Нельзя оставлять малыша ему. Я это знала и смотрела в район подбородка, поддакивая Петрову. А еще мой персональный тиран не понял, что сделал из меня воина. Хитрого, бесстрашного и хладнокровного. Редко такое бывает, что жертвы становятся такими после пережитого насилия, но в моем случае случилось именно так. Генетика, характер, сила воли – не знаю. Я играла по правилам моего мучителя.

— Да. Давай завтра все подпишем. Я согласна. Ради ребенка. Пора закончить все это. Так будет лучше для всех.

Петров ликовал! Я сказала в суде, под присягой, что подпишу все, что мне дадут. Что остановлю поиски ребенка, перестану писать жалобы в прокуратуру, премьер-министру, в иностранные правозащитные организации, а также призывы к митингу в мою поддержку и закончу «вопить» во всех СМИ, что в Казахстане прямо сейчас происходит беспредел и насилие над женщиной и ребенком.

Это те самые бетонные ступени около суда

Тем временем сестра Петрова не хотела выполнять указ судьи и давать мне сына на один день. Мать двоих детей, единственная, кто по-доброму (я это чувствовала) относилась к моему сыну, уговаривала Петрова не отдавать ребенка матери. Возможно, ей было жаль денег, которые они потратили за все эти суды, экспертизы, подкупы. Именно сестра зарабатывала деньги для Петрова-брата. Она звонила ему и говорила, что этого делать нельзя.

Я всегда считала, что она руководит Петровым, и только спустя годы, я понимаю, что она оказалось одной из жертв. Ее брат пользовался ею, зомбировал ее, жил за ее счет, а она потакала. Она тоже мать. Она сама бы пыталась защитить своих детей, окажись в такой же ситуации. Она почувствовала, что я не сдамся. Единственная, кто имел совесть в их семье, чуть не помешала мне остановить этот кошмар. Но она не смогла его убедить. Она завела моего сына во двор здания суда. Малыш крепко сжимал открытку, подаренную мной некоторое время назад, и свое фото.

Петров присел перед сыном и, глядя мальчику в глаза, приказным тоном сказал:

— Завтра, в 9 утра, она привезет тебя сюда. Ты обязан приехать и быть здесь завтра утром, ты понял?

Петров перестал называть меня мамой Георгия. Только «ОНА»!

— Да, папа. Мы только в Майнкрафт поиграем с дядей Георгием, и я приеду.

В этот момент я подсела к ним. Двое людей, призванных защищать, оберегать, любить и заботиться о сыне, вели каждый свою игру. Я сказала:

— Сынок, дай папе фото свое, пусть у него побудет. Завтра ты к нему приедешь, а фото будет тебя ждать. А папа на него посмотрит, когда соскучится. Давай!

Сын отдал Петрову паспортную фотографию себя. На память.

Троллинг? Издевка на прощание? Месть? Неосознанный импульсивный поступок?

Я не знаю. Я не идеальный человек. Во мне есть темные стороны. Я не лучше и не хуже других матерей на земле. Я обычная женщина. Делая ходы против правил, я спасалась. Зачем решила отдать ему фото не понимаю до сих пор.  Только время может рассудить нас. И пока что, оно на моей стороне. Ребенок растет в любви, а наша семья свободна и не подвергается насилию, как раньше. Я считаю, что сделала все, что было тогда в моих силах. И совершенно ни о чем не жалею.

Петров стоял, гордо расправив плечи, небрежно держа маленькую фотографию в руках, а мы, медленно неуверенно зашагали прочь, сохраняя искусственное спокойствие. Мы шли в кафе около суда. Петров выглядел, как победитель. Он получил мое согласие на выгодное ему мировое соглашение. Решением суда он его закрепит. Он надеялся, что я скоро исчезну, улечу одна без ребенка в Канаду на ПМЖ, но навсегда останусь на привязи. Все мои последующие достижения, успехи, мои доходы я буду делить с ним. А мой ребенок ему не в тягость. Мать Петрова, жена, сестра – послушное зомбированное стадо, которое по одному его приказу срывались в «заботу» о моем сыне. Они же помогали прятать мальчика. Им всегда было жаль Горку-сироту. При этом они тоже мечтали, чтобы я испарилась. Только один маленький нюанс не учли Петровы – я сама была сиротой. Я знаю как это — жить с любящей мамой до 10 лет и оказаться никому не нужной, потеряв ее. Зимним днем, 7 февраля 1994 года, на кладбище, в жуткий буран, незнакомые мне люди забивали крышку гроба, где лежала моя мертвая мама. Мои ресницы покрылись снежным налетом, я не могла плакать, слезы превращались в лед и склеивали глаза. Я знала, что смерть – это навсегда. Она действительно может разлучить ребенка с любимой мамой. А все это стадо не могло это сделать. Я прошла свой путь сироты.  Они часто упрекали меня за это. Только вот незадача: Петровы не поняли, что я не допущу повторение моего одинокого детства в жизни собственного ребенка. У меня нет права на это. Я была жива, и я безумно любила, люблю и буду любить сына. Примитивно-бездушные Петровы, совершенно не учли этого. 

К моменту, когда мне передали ребенка, к суду подъехал мой муж. Мы оба жутко нервничали, но не подавали вида. Неуверенной походкой, сутулясь, и не решаясь обнять сына при Петрове, я отходила от здания суда. Сын не позволил мне взять его за руку. Он боялся взгляда Петрова. Георгий старший не понимал зачем я решила идти в кафе около суда. Муж пытался усадить нас в арендованную машину, а я резким «Пошли», уводила нас в сторону. Ранее мы следили на этой машине за Петровым, он видел нас, его это очень будоражило и веселило, поэтому я решила не напоминать ему о прошлом (чтобы не вызвать подозрения), а мирно идти хоть куда-нибудь.

Заходя с сыном в кафе, я осознала, что его привезли на беседу с судьей и в дальнейшем передали мне незапланированно. Георгий младший вероятно выглядел так все 5 месяцев пряток, исключениями были лишь выходы к друзьям и фото на публике. Со мной в кафе зашел маленький детдомовец. Сын не был похож на домашнего ребенка. Он как будто перестал расти и развиваться там.  Худой, с серым лицом, с нестрижеными ногтями и волосами.  В старой обуви не по размеру, которую я когда-то покупала ему. На нем была изношенная куртка двоюродного брата и выцветший жесткий свитер. Однако особенно меня поразили его глаза: сын посмотрел на меня дикими, запуганными, полупустыми глазами. Только в кафе, вдали от Петрова, сынок разрешил мне его обнять. Я поняла, что несколько месяцев назад начался процесс отчуждения от мамы. Сын стал вычеркивать меня из своей жизни, терял доверие ко мне и боялся называть меня мама…

Из кафе мой муж уехал договариваться о транспорте для нас, собирать чемоданы, и делать доверенность для адвоката на ведение судебных дел удаленно. Георгию помогал мой брат, который знал о наших планах. Брат организовал для нас машину.

Через часик мы с сыном вышли из кафе около суда и пошли в неизвестность. Горка хотел побыстрей ехать в нашу квартиру в Алатау, чтобы успеть поиграть с дядей Георгием в майнкрафт. Сказал, что ждал этого очень долго, и надо успеть до утра наиграться. Еще мой смешной мальчик спросил, а не потеряла ли я его карманные деньги, оставшиеся в машине, когда мы расстались 5 месяцев назад.

Я старалась отвечать ребенку непринуждённо, но слишком отчетливы были мои воспоминания, как его вырывают из моих рук. Однако я всеми силами пыталась сохранить спокойствие. Я видела, что ребенок травмирован гораздо сильней, чем я.

Мы спустились в метро. Мне мерещилось, что за нами слежка. Я выходила на ненужной мне станции, меняла направления, путала ходы и пыталась затеряться с сыном в толпе.

 Я была жутко запугана, как и ребёнок. Выйдя из метро, мы с сыном ждали машину для побега в уже другом кафе, где много лет работал мой брат, и все было организовано для нас. Нас угостили супом с фрикадельками, который обожал мой сын, чаем и ароматным чизкейком. Раньше мы уплетали эти вкусности с удовольствием, а в тот день не прикоснулись к еде. Из-за стресса мы не могли кушать. Мой брат Андрей не приехал туда, чтобы не вызывать подозрения. Увы, я так и не смогла попрощаться с родным человеком тогда. Мы расстались с ним на долгие годы…

Знаковым был еще тот факт, что 5 лет назад именно в этом кафе «Мамамия» на улице Гоголя мой Горка делал свои первые шаги, а теперь мы делаем первый шаг в новую жизнь  там же, только через черный ход.  Доверенные люди Андрея вывели нас. Многие знали историю с похищением моего сына и очень поддерживали меня.

Первые шаги сына в «Мамамии».

Выйдя из кафе, я увидела огромный черный джип. Около него нас ждал друг моего брата. Парень открыл заднюю дверь машины, и я увидела черные кожаные сидения… Так бывает? Привет мой летний сон!  При этом мой брат ничего не знал про мой вещий сон.

По пути мы захватили Георгия старшего, который оставил нас сыном в кафе около суда и побежал за нашими вещами. Вся наша жизнь поместилась в 3 чемодана, но собой муж захватил только один — маленький. В нем были ценные вещи, документы, немного одежды для нас и сына. Собранные два огромных чемодана мы решили не брать, чтобы не вызвать подозрения на казахстанской границе. Их нам должны были передать мой брат и близкий друг нашей семьи Дамир Кагарманов. Кстати, Дамир все время помогал нам, и я искренне благодарна ему за это. 

2 ноября 2016 года я сидела с сыном на заднем сидении машины, а Георгий старший на пассажирском месте рядом с водителем. Мы направлялись в Бишкек. Всю дорогу ребёнок обнимал меня, уткнувшись носиком в мой пушистый вязанный свитер вместо пледа. Он не отпускал меня, боясь, что это сон, и я опять исчезну. Я пыталась отогреть эмоционально замороженного ребенка. Георгий старший оборачивался на нас и говорил своим взглядом:

— Мы своих не бросаем. Я же тебе обещал, что мы найдем сына. 

Тоже заднее сидение, тоже джип, тоже едем куда-то в неизвестность, но на этот раз мы рядом с человеком, который не пытается нас уничтожить. Я уверенна, что этот джип спасет меня, а не протащит по асфальту.

Петров уже несколько раз пытался звонить мне, когда мы выезжали из города. Видимо почуял что теряет ресурсы. Однако мобильный телефон я отключила сразу же, как только села в черный джип, и не включала его еще несколько лет после того побега, выкинув сим-карту в кусты вдоль дороги.

Кордай. Это местность рядом с пограничным пунктом с Киргизией.

Сын попросится в туалет, и никто не кружил часами, как в тот злополучный день моего падения на асфальт. Мы остановились около кустов на трассе. Георгий младший ничего не знал о нашем плане побега. Он   спросил, а почему изменилась дорога в нашу квартиру в Алатау? Я обняла мальчика и сказала, что мы поедем отдохнуть в Бишкек.

 В тот миг я оборачиваюсь назад. Нет слежки. Пустая трасса. Вечерело.

Нет ничего за спиной, кроме моего родного города вдали. Но напоминает он мне кунсткамеру. Чёрная пелена висит над тем, что было моей жизнью. Я много раз улетала из этого города в своей жизни, но возвращаясь, радовалась, что тут мой дом. А теперь я убегаю отсюда навсегда… Я успела провести последний тренинг в Казахстане за несколько дней до побега. Я прощалась со своей карьерой, с моей репутацией профессионала, моими студентами, проектами. Я прощалась с тем, что строила долгие годы. Уже завтра я стану вне закона в этой стране… 

Не обижайтесь, что умудрилась написать много пакостного про Казахстан за время своего повествования. Я могу показать факты обо всех описываемых здесь событиях и доказать, что это было страшное беззаконие. Система поступала подло и несправедливо, покрывая преступника и насильника, и делает это до сих пор. Я хотела бы вернуться в эту страну, но сейчас это очень опасно. Однако я по-прежнему люблю природу Казахстана, люблю людей, живущих там, люблю то, что дала мне эта земля. Только не дай Бог кому-то из вас однажды взглянуть на свой родной город тем моим взглядом…

Я уехала без проблем, легально, по абсолютно чистым документам. По закону в Казахстане не требуется разрешение второго родителя для выезда из страны в туристических целях. Нотариальное согласие требуют только для оформления визы в другие государства, а мы подобрали маршрут по безвизовым странам.  Уехала, когда никакое решение не было в силе, кроме одного — ничего подобного больше в моей жизни не повторится. Сын вел себя спокойно и всеми силами помог нам пройти границу. Горка почувствовал, что так надо. Он подыгрывал и говорил пограничникам, что мы едем отдохнуть и он счастлив.

Сухопутную границу Казахстана и Киргизии разделяет река. Когда нас выпустил казахский пограничник, и мы оказались на нейтральной территории, мы были готовы рыдать от счастья. Было уже темно, поэтому я тихо плакала, глядя на мужа, не показывая это сыну. Нам предстояло пройти киргизскую границу, оставив прошлое за речкой. И мы сделали это через несколько минут.

Бишкек и отель. Георгий младший лег на пол в номере. Его стойкость на границе закончилась на этом полу. Мы увидели измученного одинокого маленького разбитого малыша.

 Никогда раньше сын не говорил таких страшных фраз… Он стонал, причитал, скулил…

— Я никому не нужен на этой земле… Я не хочу жить… Я дохлый голубь. Я хочу умереть.

Всеми силами я пыталась успокоить его. Я осознала, что впереди большой путь, тяжелая реабилитация после длительного психологического насилия. Только вот в районе алматинского метро я оставила свой страх. Он доехал со мной до станции Алатау, остался там или испарился.

Наше первое фото после долгой разлуки

Тогда около этой станции меня остановили две женщины. Они сказали пару комплиментов моей вязанной кофте. Я их боялась. Меня многие узнавали на улицах в Алматы. Я устроила огромный информационный резонанс, такой же сильный, как и бесполезный. Увы.

 Чаще всего меня останавливали люди, чтобы посочувствовать, но были и последователи Петрова, которые ругали и материли меня. В день побега я опасалась всех. Я должна была тихо и незаметно выехать из страны. Все, кто встречался мне тогда, казались помехой.  Сейчас я знаю, что в параллельном со мной мире жили и живут люди, которые интересуются узорами на свитере, часто пишут слово «Держись» в социальных сетях, постоянно жалуются на правительство, при этом ничего не делают, чтобы жизнь в Казахстане стала лучше. К сожалению, оставлять все как есть чревато последствиями для каждого жителя страны, и никто не застрахован от беззакония, которое чуть не уничтожило наши жизни.      

Первое утро после возвращения ребенка. Бишкек. 3 ноября 2016 год.

Похищение ребенка, насилие, попытка убийства, вымогательство, ложные доносы, лживые экспертизы. Судьба одного человека не имеет значения в этой системе…

Жалею ли я, что хотела сделать эту страну лучше и вела общественную деятельность? Жалею ли я, что выходила на митинги биться за возврат декретных пособий для матерей? Жаль ли мне времени, что я потратила, вынуждая закрыть свалки около аэропорта? Обидно ли мне, что я мерзла на парковке, когда учила казахстанцев парковаться? Хочу ли я удалить все статьи, написанные для обучения студентов в Казахстане на основе многолетнего опыта и сложных иностранных тренингов? Нет. Я не о чем не жалею, и никого не виню.  Время оказалось лучшим (честным) судьей для нас. Время показало, что иногда нужно оставить все, рискнуть, не слушать власть имущих, чтобы жить по-другому. Дохлых голубей больше нет в лексиконе моего сына. Его мать перестала быть дохлым голубем. Живой голубь Настя, ее птенчик Горка и глава птичьего батальона Георгий вылетели через пару дней из Бишкека в Москву, а потом в Украину. Там было спокойно и безопасно. Сон сбылся.

На мирном митинге за возврат декретных выплат. Казахстан, 16 марта, 2013 года.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх