Глава 26. Как мы добрались до Одессы

Перевалочный пункт № 1 — Бишкек

Итак, мы в Киргизии. Я бывала в Бишкеке много раз до этого и примерно знала, что и как там устроено. Мы выбрали побег через сухопутную границу по двум причинам: первая — в аэропорту могут за секунду закрыть выезд, если поступит звонок от нужных людей; вторая заключалась в том, что я 9 лет работала в авиакомпании, и меня многие знали в алматинском аэропорту. Лишние встречи, разговоры и статусы обо мне в социальных сетях были ни к чему. К тому же купить авиабилет за час в другую страну было бы очень дорого.

В Киргизии мы сняли сначала отель на одну ночь, а потом квартиру на 2 дня. В ту первую ночь в отеле мы практически не спали. Когда сын задремал, мы со старшим Георгием зашли в ванную комнату. Я сползла по стенке на пол от усталости, от пережитого напряжения и зарыдала. Муж обнимал меня и повторял, что все позади, малыш с нами. Я на мгновение переставала плакать, выглядывала в комнату, смотрела, а там ли мой сын, или мне это снится, а потом опять плакала, уткнувшись в широкую грудь Георгия. Только это были слезы радости и счастья.

Георгий младший очень беспокойно спал, он все время вздрагивал и вскрикивал во сне. Еще он сильно кашлял. Раньше при таком беспокойном сне я ласково говорила: — Малыш, тщ-тщ-тщ, мама рядом. А еще всегда гладила по спинке. В этот раз я делала то же самое. Во сне он слышал знакомые с раннего детства «тщ-тщ-тщ» и успокаивался, но ненадолго. В его маленькой душе было неспокойно.

Ночью я написала сообщение для судьи, а утром муж переслал его нашему адвокату. Вкратце там говорилось о том, что я своими глазами увидела в каком ужасном психологическом и физическом состоянии находится мой сын, поэтому я буду заниматься его восстановлением вдали от Алматы. Решение суда по определению местожительства сына я попросила озвучить моему адвокату. Это же сообщение я опубликовала с компьютера Георгия старшего на моей странице в Facebook. Я это сделала, потому что многие люди переживали за нас, поддерживали. Я хотела их поблагодарить и поставить точку в этой истории. Мобильный телефон я не включала, чтобы нас не отследили.  Так я полностью оградила себя от связи с внешним миром. Моя цель была — как можно дальше уехать от места, где меня и сына пытали. Теперь я собственными глазами увидела, что Петров сделал с Георгием младшим. Он покалечил его детскую психику, которую предстояло восстановить. О глубоких ранах и травме моей души я тогда не догадывалась.

Я знала, что многие порадуются за меня и ребенка, но будут и те, кто начнут пугать меня последствиями. Назад пути не было, поэтому и связи ни с кем я держать не хотела. Нашим близким и друзьям всю информацию передавал муж. Он же покупал нам билеты на самолет из Бишкека в Украину, а также организовал логистику с доставкой наших вещей. Вскоре их привезли друзья. Большую часть места в чемоданах занимали бесчисленные бумаги, справки, выписки, экспертизы, доказывающие, что мы подверглись насилию и что ребенку будет лучше с мамой. Еще в чемоданах были игрушки, лего, машинки для сына, которые я покупала, пока его прятали. Я знала, что он будет ими играть совсем скоро. И это произошло.

Кстати, утром ребенок проснулся и, как заведённый, начал повторять, что нужно ехать в Алматы. Сын был сильно запуган Петровым. Чтобы немного успокоить Горку, мы рано утром написали записку печатными буквами (сын умел читать в 6 лет), якобы от имени био-папы, в которой говорилось, что сын побыл с ним, а теперь может провести отпуск с мамой. Мы подговорили администратора отеля отдать эту записку сыну, когда мы будем идти мимо ресепшена на завтрак. Сотрудник так и сделал, а когда сын прочитал, то все еще рвался в свой плен. Лишь перечитав послание 5 раз, сын начал успокаиваться.  Твердым, но добрым голосом я сказала, что мы поедем путешествовать. Так надо и так будет лучше. Ни одного плохого слова про биологического отца мы не сказали.

Записку сын читал в 9 утра. Между Бишкеком и Алматы нет разницы во времени. В этот момент в здании суда рвали и метали судья и Петров. Судья истошно орала на моего адвоката, а биологический отец демонстрировал всю свою нарциссическую ярость, которую так тщательно скрывал все эти месяцы, выставляя себя жертвой.  А.Б сделала экстренный запрос в пограничную службу, будучи недовольной тем, что меня выпустили, но пограничники ей четко и коротко ответили: «Никаких оснований ее не выпускать не было. Анастасия Шестаева уехала абсолютно легально». Они были правы. Я ничего не нарушила и никому ничего не была должна. Судья собиралась ехать в мою квартиру в Алатау, чтобы за шиворот приволочь меня в суд, забрав моего сына. Почему она не проявляла такое рвение, когда меня лишили возможности видеть сына на несколько месяцев без всяких оснований? Где было постановление? Почему она не ездила в квартиру Петрова и не пыталась искать моего сына все эти 5 месяцев пыток?

Через 2 года после моего дела судью
«освободили» от должности в ювенальной системе, она больше не решает судьбы детей.

После криков судья огласила свое решение. А.Б определила местожительство сына с тем, кто довел ребенка до глубокой депрессии, причинив много боли. Я должна была подписывать мировое соглашение тогда, когда Петров заранее знал об итогах длительного процесса. Это мировое соглашение ничего не значило, оно лишь замазывало репутацию бестолковой и бездушной судьи. Якобы я сама отказалась от сына…  Меня вели на убой наглым, циничным, подлым способом. Только что-то пошло не так.

Пока в суде кипели страсти, мы с сыном гуляли в сквере в Бишкеке. Я ничего не знала о том ужасе, который происходит в Алматы. Георгий ничего не говорил мне, хоть и получил послание от адвоката, о том, что его чуть не уничтожили на этом заседании. Стоял солнечный осенний день. Мы с сыном зашли в центр сквера, прямо в гущу деревьев. Я присела, взяла в охапку красивые желтые листья и стала подкидывать их над головой со словами:

— Счастливая осень! Счастливая осень!

Сын наблюдал за мной, не решаясь повторить и присоединиться. Он разучился играть и веселиться за то время, что был в плену. Но он чувствовал, что я счастлива, и начинал улыбаться. На нас смотрели прохожие, некоторые улыбались, а я впервые в жизни поняла, что стала другим человеком. Милая блондинка с очаровательным сынишкой, играющая с желтыми листьями посреди города Бишкек, была тем же самым человеком, кто только что выбрался из смертельной ловушки. Никто из прохожих не догадывался, что прямо сейчас, в алматинском суде меня считают исчадием ада, нарушительницей, посмевшей обвести профнепригодную чиновницу и злобного нарцисса вокруг пальца. Еще долгие годы я буду жить с клеймом непокорной преступницы по меркам продажного казахстанского суда, но для адекватных людей, друзей, моего мужа, сына и брата я навсегда останусь смелой, доброжелательной, умной, заботливой, честной девушкой и мамой. Немного пафосное предложение вышло, примите его таким.  

Бишкек находится в двух часах езды от Алматы, поэтому, гуляя по городу или обедая в кафе, я периодически оглядывалась, опасаясь, что нас поймают. Я имела право находиться там по закону, но была запугана и всего боялась. Сын часто впадал в отчаяние, порой выглядел очень заторможенным и подавленным. Например, пока мы ждали пиццу в кафе, он ложился на диванчик и начинал тихонько скулить и причитать. До похищения он никогда не вел себя подобным образом. Георгий младший всегда был любознательным ребенком, веселым, находил себе игры, развлечения, общался с детьми, прыгал с нами (помните первую встречу сына с Георгием старшим по пути на аэродром и как сын резвился), а в Бишкеке я увидела, как сильно он изменился. Равнодушие, безразличие, апатия, полная потеря мотивации, страх перед людьми, машинами, собаками, темнотой и многое-многое другое. Его состояние не было новостью для меня. Еще в Казахстане мы добились проведения единственной честной психологической экспертизы, где описали все последствия насилия. Судья знала, что это экстремальное ухудшение состояния ребенка произошло за те месяцы, пока сын был у биологического отца, и это ее не остановило отдать абьюзеру опеку. Еще в Бишкеке я начала читать статьи и смотреть лекции о том, как себя вести с травмированным ребенком. На тот момент главное, что я поняла – мне самой надо восстановить ресурс, стать более спокойной, чтобы ребенок это почувствовал и начал размораживаться. За те два-три дня в съемной квартире в Бишкеке мы старались вести себя, как тогда, в счастливые месяцы, проведенные вместе в Канаде. Как обычная семья. Сын и муж играли в Майнкрафт днем, а по ночам Георгий старший удаленно работал. Я очень благодарна моему мужу за то, что он делал и делает для нас. Программировать на коленках, на табуретках, в залах ожидания судов и аэропортах – стало естественным в жизни Георгия старшего. Он мой Герой! Я очень люблю его!  

Через 3 года после спасения

Улетая из Бишкека, при прохождении паспортного контроля, я вела себя максимально спокойно, доброжелательно и улыбалась. Рядом был мой сынок. Георгий проходил границу в соседнем окошке. Неожиданно пограничник увидел, что нет штампа о заезде в Киргизию в моем паспорте. Я заехала по удостоверению личности, чтобы не оставлять лишних следов на границе. Это было легально, только я не учла, что потом нам предстоит пройти границу в аэропорту по международному паспорту. Пограничник сказал, что мне надо снова ехать на границу, зайти в Казахстан, вернуться в Киргизию, киргизская сторона поставит штамп в паспорт, и я вылечу. Это звучало как катастрофа. Гребанная бюрократия… Я понимала, что ни за что не вернусь в Казахстан, и потом у нас были куплены билеты на самолет в Украину, вылет которого был через час. Я стояла и смотрела на пограничника. Ни умоляла, ни показывала страха, просто смотрела, зная, что вопрос можно решить, и его надо решить, без всяких возвращений в Казахстан.   

 Пограничник действительно знал альтернативные решения. Он назвал это штрафом. Сотрудник сказал, что купюру надо положить в паспорт и подать ему. Я это сделала.

— Счастливого пути, ребята! 

— И вам всего хорошего — сказала я, облегченно улыбаясь. Ушел ли оплаченный мной штраф в бюджет страны остается только догадываться.

Мы трое шли на самолет, улетающий из Бишкека в Москву. Там нас ожидала пересадка на Минск, а потом рейс в Киев. Таким образом мы путали следы, и это было дешевле, хоть и очень утомительно.

Нигде на границах не было никаких проблем. Никто не спрашивал разрешение от био-папы.  Москва запомнилась тем, что ночью при прохождении паспортного контроля сын начал особенно сильно причитать и подвывать. Я переживала, что он устроит истерику в аэропорту, поэтому носила его на руках, развлекала мультиками, покупала сок и печенье.  Русская пограничница строго спросила Георгия младшего, показывая пальцем на меня.

— Кто эта женщина?

— Это не женщина. Это моя мама, — ответил полусонный уставший сын.

Зачем ты летишь в Киев, ты не знаешь, что там опасно и там война?

— Мы путешествуем.

А почему ты не в школе?

Пойду в следующем году, мне еще нет семи лет.

Сотрудница паспортного контроля поставила нам печати и крикнула «следующий». Мысленно я сказала спасибо Богу, что до России никаких весточек обо мне еще не долетело, и порадовалась, что у меня клевый сын. Никто не смог разрушить его характер и нашу связь.

Одесса, осень 2016.

«Это не женщина. Это моя мама». Горжусь моим мальчиком!

Путь из Бишкека до Киева был очень долгим и сложным. В Минске мы оказались глубокой ночью. Нам нужно было ждать самолет в Киев около 6 часов. Гостиницы в аэропорту не было.  Помню, что мы спустились на первый этаж здания, нашли свободные сидения, расстелили там кофты, шарфы и уложили сына спать. Я легла на бетонную плиту, служившую подоконником для огромного окна, около сидений сына. Георгий старший сидел рядом с нами, охраняя багаж и документы. Было очень мрачно и холодно в этом советском здании, но это не мешало нам уснуть. Со стороны мы были похожи на бомжей, особенно я. От окна дул пронизывающий ветер, я надела все теплые вещи на себя и натянула шапку на лицо. Сын тоже был укутан в разные тряпки. Мы действительно были похожи на бродяг. Цыгане — без дома, без флага, без страны, вне закона, зато свободные. Чем дальше мы удалялись от тирана, тем спокойней становилось на душе. Тогда нам было плевать на кого мы похожи. Главное, что спаслись.

Проснувшись, мы выпили кофе в Макдональдсе, а сын что-то съел там. Мне очень понравились сотрудники аэропорта Минска и работники кафе. И несмотря на то, что инфраструктуры в аэропорту для транзитных пассажиров не было, мне показалось, что в Минске очень культурные и хорошие люди. А еще очень чисто.  Но остаться там или России мы не могли. Слишком много связей у этих стран с Казахстаном. Это пугало. При подготовке побега, мы узнали, что именно Украина из ближайших безвизовых стран не отдает по запросу второй стороны людей без суда и следствия. В нормальном суде я могла доказать, что возвращение ребенка биологическому отцу и мое нахождение рядом с агрессором – опасно. Для нас это было важно. 

Во время нашего перелета я замечала, что сын часто достает записку, написанную нами от имени Петрова, и читает ее вновь и вновь. 

 «Сынок, я решил, что ты долго побыл с нами и соскучился по маме. Поэтому проведи с ней время. Вы поедете путешествовать. Папа». Мы спокойно реагировали на поведение сына. Я понимала, что сын любит его и прощает ему все. Дети не всегда различают скрытое и окрытое насилие, оставаясь привязанными к тиранам и принимают все за любовь.

Скоро будет 5 лет, как мы уехали. Мои социальные сети, почта находятся в открытом доступе, Петров не писал, не помогал, не спрашивал, как дела у сына все эти годы. Он сделал единственное исключение недавно, отправив сообщение в Facebook после того, как я начала публиковать эту книгу. Я порекомендовала ему обратиться в социальные службы для ведения дальнейших переговоров. Делает он это или нет, я не знаю. Такие, как Петров, не признают свою вину и не любят своих детей. Ему не важно, как сейчас живет сын, ему было важно получить от нас ресурсы. С каждым транзитом, с каждым новым городом, отдаляясь, мы лишали его возможности манипулировать нами. Я приняла решение не контактировать с ним ни при каких обстоятельствах. Сам же он, кажется, решил делать то же самое. Злобные нарциссы хотят мести и реванша, я знаю это. Но с таким необычным типом жертвы, как я, – это стало для него слишком затратным, сложным и судя по всему, бесперспективным занятием.  И только правда о нем в моей книге вынудила его написать мне спустя много лет.

Вообще, освободиться от злобной нарциссической личности, если он является отцом вашего ребенка, практически невозможно. Чаще всего суд обязует дать отцу возможность видеться с детьми, несмотря на его странное поведение и насилие над матерью. Однако в моем случае, био-отец моего сына оказался опасным преступником. Цивилизованная система правосудия давно бы посадила его и выписала ордер (запрет на приближение ко мне и сыну) за причиненное, зафиксированное на видео насилие и киднеппинг, и мне бы не пришлось бежать с ребенком.

 Перевалочный пункт № 2 — Киев  

Киев в ноябре свежий, красивый, немного морозный. Тебе, мой добрый читатель, покажется, что чем дальше я улетала от моего прошлого, тем больше мне нравился город, и в этом есть доля правды.

В те первые дни в Бишкеке я почти все время проводила с сыном и не имела никакой связи с внешним миром. Я замечала, что Георгий старший очень напряжен и что-то не договаривает. Я чувствовала, что что-то происходит, но списывала это на стресс после побега и дальнейшую организацию перелета.

 Когда говорят «мой близкий человек стал моей стеной», я знаю, как это выглядит в реальности.  Муж оградил меня от всего, получая тревожные сообщения из Казахстана, но не пугая меня ими. Еще в Киргизии он узнал, что судья А.Б озвучила решение суда против интересов сына, и я теперь не имею права жить с моим родным ребенком. Георгий старший не говорил мне этого, чтобы я сохранила спокойствие при прохождении киргизкой, российской, белоруской и украинской границы.

 Уберечь меня от этой информации оказалось тактически верным ходом. Мне нужен был покой. Я знала, что пограничники обучены распознавать подозрительных людей по поведению, манере общения, взгляду, жестам, реакциям. Георгий был уверен, что мы будем судиться дальше удаленно, поэтому не считал меня преступницей и не хотел, чтобы я себя считала таковой. Тем более решение еще не вступило в законную силу.

По прилету в Киев оказалось, что мы по ошибке забронировали квартиру на завтра, и сейчас она занята. Таксист привез нас в гостиницу «Салют», так как она была рядом с забронированной на неделю квартирой, куда мы планировали заселиться.  

Гостиница представляла собой знаковое советское архитектурное строение овальной формы рядом с центром города. Когда-то эта гостиница могла совершать круг на 360 градусов вокруг своей оси. Прямо как моя жизнь в тот момент.

 Мы сняли простой номер с двумя комнатами. Пока я работала стюардессой, я жила во множестве пятизвездочных отелей мира, но трехзвездочный номер киевской гостиницы мне показался лучшим местом на земле.

 Окна выходили на реку Днепр, вдали виднелись золотистые купола Киево-Печерской лавры. Я смотрела на них, и благодарила Всевышнего и Вселенную за спасение. Мысленно молилась. Стоял солнечный день, и мне казалось, что вот оно счастье. Вот она свобода. Только в Киеве я смогла по-настоящему расслабиться, успокоиться и поверить, что мы выбрались.

 Номер был маленьким и уютным, постели показались мягкими и белоснежными. После долгого перелета мы легли спать несмотря на то, что в Киеве было уже обеденное время.

Когда мы забрали ребенка от биологического отца, он очень сильно кашлял, и у него был заложен нос. А укладывая его спать в Киеве, я заметила, что он начал свободно дышать и перестал задыхаться. Его начало отпускать в Бишкеке, а в Украине сын вновь задышал полной грудью.  Я сотню раз говорила судье на заседаниях, что Георгий младший страдает от аллергии и не может нормально дышать из-за плохой экологии Алматы. Да и сама судья часто шмыгала носом, кашляла и постоянно брала больничные, откладывая заседания. Но эти люди ни в какую не хотели отпустить его в Ванкувер, чтобы пацан поправился. Я же видела, что вдали от токсичного отца и токсичного воздуха – ребенок не болеет. Я показывала медицинские заключения, только никто не хотел замечать реальных проблем ребенка. В итоге я увезла его вместо Ванкувера в Украину, и он поправился.

Когда мы проснулись с сыном, то поняли, что сильно проголодались. Георгий старший продолжал спать, а мы заказали еду в номер. В меню нас привлекли вареники с картошкой и грибами со сметаной. Они показались мне божественно вкусными. Интересно, что когда пишешь книгу о событиях из прошлого, то можешь более трезво анализировать те события. Конечно, я ела что-то гораздо более вкусное в своей жизни, чем тем вареники, но в тот жизненный отрезок времени, я пребывала в эйфории. Киевский ветер, вареники, номер отеля, смешной таксист: все это было символами моей свободы. Мне все нравилось!

 Никто в этой стране не сомневался, что я мама этого ребенка. Что мы семья путешественников. Меня успокаивало, что наши недоброжелатели будут какое-то время искать нас, перебирая транзитные аэропорты запросами и, у нас есть время сгруппироваться. Никто не мог в тот момент в Киеве вырвать у меня из рук родного ребенка, и это было счастьем.

 Вечером мы пошли гулять по Крещатику и дошли до площади Майдан Незалежности. Мы и Майдан. Место, где люди боролись за свободу. Нам были очень близки по духу украинцы. Мы тоже знали, что значит совершить революцию в своей судьбе. Несколько дней назад мы свергли злобного нарцисса с престола. Не дали ему сделать из нас рабов и закончили истязание.

Сын фотографировал нас 🙂 Киев, ноябрь 2016 года

Украина – прекрасна! Я полюбила эту страну с первой минуты. Смелые, креативные, свободолюбивые люди. Я смотрела на их лица, гуляя по городу, и радовалась, что я сейчас рядом с ними. Киевляне шли по своим делам в тот непримечательный ноябрьский вечер мимо уличных музыкантов, красивых домов, уютных ресторанов. Рядом с ними в толпе шла неприметная русская девушка, русский мужчина, русский маленький ребенок, которые сегодня утром обрели свободу на этой славной земле.

 Мы прожили в Киеве неделю. Из отеля мы переехали в милую квартиру, расположенную в том же районе. Именно в той квартире Георгий сказал мне о мерзком решении суда. Признаюсь честно, я была раздавлена. Я до последнего верила в справедливость… Наивная. На моих глазах произошло грязное унижение закона. Однако долго грустить я не могла, сын становился активным, и мы много времени проводили вместе. Я не хотела показывать ему свое горе и уж тем более говорить, что теперь мы не имеем право жить вместе. Это решение казалось полным абсурдом, так как я видела, что сын меняется на глазах в лучшую сторону рядом с нами. В нем просыпался тот шустрый жизнерадостный малой из докиднеппинговой эпохи. Его категорически нельзя было оставлять с токсичным био-отцом и его окружением.

 Помню мы побывали в киевском океанариуме. Он располагался в таком районе города, который напомнил мне спальные районы Алматы поздней осенью. То ли погода подвела, было пасмурно, то ли я не хотела признавать, что по-прежнему нахожусь в бывшей советской республике, где угрюмые панельные пятиэтажки – реальность, а суды тоже могут быть продажными. Другой Киев, тот, что около Майдана выглядит иначе. Он аристократичен, строг и хранит древнюю историю. Он больше европейский, чем советский. Там мне очень нравилось. Я чувствовала себя там в безопасности.  

В 2016 году, спустя 2 года после начала войны в Украине, на улицах Киева было мирно. Люди говорили на украинском и на русском. Если продавцы в магазине начинали говорить с нами на украинском, то мы говорили:

— Извините, мы не пониманием. Мы иностранцы из Казахстана. Можем говорить на русском и английском.

Люди без агрессии и очень доброжелательно продолжали разговор на русском. Кстати, мы не говорили, что являемся туристами. Туристы – это те, кто, посетив страну возвращается домой, а у нас больше не было дома. Все последующие годы, мы говорили, что работаем и путешествуем. Без уточнений и деталей.

В Украине все понимали, что мы русские (а прожили мы там в итоге 3 месяца), но ни разу мы не почувствовали ненависти, притеснений, обвинений. Как бы не старалась пропаганда, люди оставались людьми, убогие политические игры не повлияли на отношение к нашей семье.

 Мы сами оказались перемолоты системой и тираном. Мы были против войны и агрессии. Без лишних объяснений многие понимали, что мы мирные люди, которые хотят спокойно жить, развиваться, растить своего ребенка в любви и радости. Нас не трогали.

Конечно, на улице я все еще поглядывала в сторону подозрительных, по моему мнению, людей. Я не доверяла незнакомцам. По прошествии времени я осознаю, что бармалеи есть в этом мире, но они не всесильны. Петров терял контроль над нами с каждым днем.

 В один из ветренных дней мы сходили в Киево-Печерскую лавру. Там было очень красиво.  Мы погуляли по храму, помолились, купили иконы. Мы посетили подземные склепы с мумиями монахов и святых, где мне и сыну показалось все слишком мрачным. Оттуда мы вышли особенно быстро. Оба были психологически травмированными людьми, и эта часть лавры нам не понравилась. А вот музей при лавре, где можно увидеть подкованную блоху в микроскоп, – самое то. Там наши страхи никак не проявлялись, и было весело.

 Пока сын разглядывал экспонаты в музее миниатюр, я вспомнила мою последнюю молитву в православном храме Алматы. Это было за два дня до побега.  Субботнее утро. Недалеко от храма я ждала женщину из опеки, которая должна была передать бумагу о том, что моя квартира пригодна для жизни ребенка. Так как у Петрова вообще не было жилья, мы всеми силами старались собрать максимальное количество документов и фактов.

Так я выглядела во время семейного киднепинга и судов

Женщина опаздывала более чем на час. Чтобы скоротать время я зашла в храм в парке 28 героев Панфиловцев. Молилась. Тихо плакала около иконы Божьей матери. Боли у меня уже не было. Я была опустошена. Неожиданно, я увидела, что на меня смотрит пара женских глаз. Было понятно, что женщина меня узнала, и мысленно вместе со мной молится за наше воссоединение с сыном. Она глазами показала, что все будет хорошо. Если вы меня сейчас читаете и узнали себя — спасибо, милая женщина. Большое спасибо всем, кто молился за нас!

В слезах я ушла из храма, взяла бумагу (их уже были сотни в деле), и побрела по улицам Алматы, ожидая оглашения суда в ближайшие дни. Что было дальше – вы знаете.

И вот, моя следующая молитва случилась в храме в Киеве. Сын стоял рядом. Он заново учился держать спину. Сильная сутулость – еще одно наследие после пережитого киднеппинга. Как-будто его детские плечики не могли выдержать груз пережитого. Горка о чем-то спросил меня тогда, и я прервала свои воспоминания. Я улыбнулась сыну и погладила его белые, сильно отросшие кудряшки.

Две недели после побега. Одесса

— Кажется тебе надо подстричься, друг мой! Я видела около нашей квартиры мужской барбершоп. Пойдем-ка туда, а потом я пожарю картошку, мы покушаем, и будем смотреть «Фиксиков».

Стрижка сына в клевом барбершопе Киева 🙂

Мы все это сделали, а ночью на железнодорожном вокзале нас ждал советский темно-зеленого цвета поезд, следующий по направлению Киев — Одесса. Я всегда мечтала жить около моря и врачи рекомендовали сыну морской климат! А так как теперь мы свободны, то уже завтра будем бегать вдоль берега Черного моря, играя в догонялки с волнами. Удаляясь все дальше и дальше от прошлого.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх