Глава 33. Как я исцеляла свою психику и судьбу

Простить родителей, принять их несовершенство и отпустить прошлое. 

По какой-то неочевидной для самой себя причине я решила, что эта книга закончится на 36-й главе. Мы совсем близко к ее окончанию. В оставшиеся главы я должна уместить процесс исцеления моей психики, занявший 3 года. Я постараюсь справиться с этой задачей.

Итак, мы обосновались в Тбилиси, передумав улетать в Южную Америку. Купили блендер, как символ нашей оседлости. Сняли квартиру в уютном и зеленом районе города. Устроили ребенка в школу. Теплым, по меркам северных стран, сентябрьским днем у меня был запланирован прием у психолога.  

Я настроилась пойти, несмотря на мой печальный опыт общения с психологами в Казахстане. Если вы помните, однажды, женщина с рыжими волосами настоятельно рекомендовала мне во время беременности быть милее и дружелюбнее с исчезающим биологическим отцом ребенка, чтобы не обрекать сына на безотцовщину. Следующая встреча с психологами была во время суда. Подкупленные второй стороной люди, без профильного образования, убеждали меня оставить сына с био-отцом и мачехой, аргументируя это тем, что даже гениальный Леонардо да Винчи рос в такой семье.

В Грузии я решила, что если Нино начнет настаивать на моем общении с нарциссом, то я сразу же уйду и покончу с этими постоянно неудачными попытками «вылечить мою душу». На счастье ничего подобного от Нино я не услышала. Мне очень повезло, так как сама психолог прошла подобный опыт и знала, что со мной происходит. Она понимала, насколько сильно разрушена моя самооценка и на что способны нарциссы/психопаты, если вовремя не остановить насилие. Я доверилась этой красивой грузинской женщине.

Конечно, меня поначалу жутко возмутил вопрос Нино о том, был ли кто-то в моей родительской семье алкоголиком. Я считала, что никто не имеет права тыкать меня в то нелицеприятное прошлое.  Мы, дети пьющих родителей, очень стыдимся того, что окружающие узнают правду о наших близких. Стыд всегда преследовал меня. Ребенком невозможно отделиться от тех, кто жизненно важен для тебя, от родителей.

 В подростковом возрасте мне было стыдно перед сверстниками за лежащего в луже пьяного отца. Взрослая Настя испытывала чувство вины от осознания разложения личности близкого человека. Вспоминать это совсем не хочется.

Только это прошлое не отпускает. Более того, оно заставляло меня совершать поступки, мыслить и строить отношения с позиции раненого, обиженного, озлобленного, одинокого и запуганного ребенка.

Недавно я перечитала свой дневник, которому больше 20-ти лет. Не знаю, как я смогла его сохранить, учитывая, что я много лет веду «кочевой» образ жизни, но факт остается фактом.

1 марта 1999 года. Понедельник

 «Весна. Только не такой уж и радостный день. Вечером с отцом сильно поругались. Он стырил у нас с пенсии 600 рублей и пропил их. Помыла полы!.

Примечание от меня нынешней: Мы с братом получали около 3000 тенге «пенсию по потери кормильца». Мама всегда была нашим кормильцем и государство так восполняло ее утрату. На них и жили. Почему я назвала в дневнике казахские деньги рублями, не знаю. 

3 апреля 1999 года.

«Сегодня родительское собрание в лицее, но я забыла папе сказать. А он ведь ни разу не был на моих собраниях. Денег нет, проездного тоже. Ужас какой-то! Да еще тетя Оля и ск нагоняй вставили. Во второй половине дня принесли пенсию. Мы с Андреем пошли на базар. Видела Артема. Очень на него обиделась. Сама не знаю почему».

Примечание: Артем – это соседский мальчик, который мне нравился, но он даже не знал об этом. СК – сокращенно «старая карга», то есть мать моего отца баба Тася.

20 апреля 1999 года

«Родительский день. В прошлом году ск не разрешила мне пойти на кладбище. Я пошла в гости к тете Вале. Папа был пьяным. Как же я устала. Мама помоги… Почему тебя нет рядом!?»

Моя личность формировалась в атмосфере страха, неуверенности в своем близком взрослом, в прислуживании, в полном игнорировании собственных желаний. В дневнике 15-летней девочки через строчку присутствует отчет о том, насколько пьяным или трезвым был отец, как сильно меня тиранила бабка, упоминания о вечных уборках, готовке, таскании белья из прачки, где добрая сестра моего отца разрешала нам стирать одежду. Училась я хорошо и даже упоминала, как важен для меня был учебный процесс. Но каждый божий день меня преследовал стыд за то, что моя реальность – это пьяный отец, нищета, вечное обслуживание бесконечных жителей дома и скандалы, скандалы, скандалы…

Потом дневник ведет меня к воспоминаниям о первых влюбленностях. Я даже пишу письма вымышленному поклоннику. 16 лет. Сначала по сценарию в письмах он меня спасает от обморока и вытаскивает из душного автобуса (навеяно моим реальным обмороком в переполненном автобусе в 35-ти градусную жару). Это любовь с первого взгляда. Потом парень пишет мне ответ. Он рассказывает о том, что я (Настя) прекрасная, самая лучшая, что он меня любит и всегда будет рядом. Из следующее письма я узнаю, что парень уходит в армию. И вот у меня в руках финал моей вымышленной любви:

 «Ты мерзкая, плохая. Я разочарован и больше не хочет меня знать. Ты меня обманывала. Общалась с другими парнями. Лживая пустышка. Забудь обо мне. Не хочу тебя знать».

Вот так я представляла себе любовь. И именно такие отношения строила все последующие 20 лет жизни.

Спасает, покоряет, обожает, обещает вечную любовь, разочаровывается и бросает. Если не бросает, то я делаю все, чтобы бросил. Душу своей любовью или выбираю таких, кто задушит меня. Я всегда была убеждена, что не заслуживаю нормального отношения. В мужчинах я видела только обманщиков и предателей. Я создала эту стратегию и с завидной точностью следовала собственным убеждениям.  Я делала это интуитивно. Вплоть до недавних дней, живя с моим любимым мужем Георгием. 

Еще в дневнике сквозь строки можно прочесть много злости, усталости и обиды. Есть мольбы к маме и просьбы к ней помочь мне выжить. Читая привет из прошлого, я вижу, как сильно я разочарована в своей жизни. Я не ищу поддержки у отца. Терпеть не могу бабушку и остальных пьющих жителей дома 42 на улице Герцена. Позже, уже в других дневниках, я увидела жуткую злость на биологического отца моего Гио. И именно с этих чувств мы начали лечение моего душевного состояния.

Мне предстояло откровенно поговорить с моими близкими людьми, а еще с обидчиками. Высказать все, что у меня накопилось. И говорить столько, сколько я захочу.  При этом, вы понимаете, что в реальности я не могла поговорить ни с одним человеком, оставившим след в моей душе. Мама, папа, «бабушка» – умерли много лет назад. Связь с биологическим отцом Гио была опасна для наших жизней. Поэтому было принято решение – писать письма и ответы на них. Ровно так же, как я переписывалась в вымышленным парнем в 16 лет.

Это было первое задание психолога. Нино дала мне его после тяжелого для меня рассказа о моем детстве, об отношениях с мужчинами и о том, как мы оказались в Грузии.  

Выйдя с занятия, я приготовилась писать. Только один вопрос мучил меня. С чего Нино решила, что я сильно обижена на маму и должна начать именно с нее? Ведь я люблю ее и никогда в этом не сомневалась. Я уточнила этот момент у моего психолога. Нино пришлось объяснить мне совершенно неочевидные вещи.  Оказывается, на маму я злилась больше, чем на тех, кто бил меня, угрожал, унижал. Я затаила чуть ли не ненависть на нее за то, что она умерла. Мне казалось, что она не предприняла никаких действий, чтобы позаботиться о себе. Я была разочарована и обижена на нее за то, что она жила с алкоголиком 10 лет, и это погубило ее. Мне не хотелось прощать ее за то, что она оставила нас с ним, зная, что отец ее детей — безответственный пьющий человек.

В глубине души я была убеждена, что мама предала нас с братом, но я боялась признаться себе в этом иррациональном чувстве. Я прятала его. Винила себя в ее смерти. Не отпускала свою детскую боль и потерю.

Я начала писать письма маме, высказывать своё возмущение, спрашивать причины ее бездействия, укорять ее:

«Мама, почему ты вовремя не обнаружила опухоль? Почему не уехала лечиться в Москву к сестре, где тебя бы спасли? Почему ты жила с ним 10 лет, губила себя, терпела побои, уничтожала свою жизнь и наше детство? Как ты могла оставить нас с ним? В тот день, когда ты умирала, мы с братом сидели в соседней комнате и разговаривали о том, какой будет наша взрослая жизнь. Я сказала брату, что у меня будет дружная семья и красивый дом с большими окнами на берегу моря. А брат мечтал о быстрой тачке, и он очень хотел стать крутым. Слушая нас, ты умерла. Отец спал на полу, после ночной смены в котельной, около твоей кровати в тот день и, увидев, что ты не дышишь и похолодела, выскочил и заорал, чтобы мы бежали за медсестрой. Я поняла, что ты ушла от нас навсегда. Нас не пустили к тебе, когда пришла медсестра. Я сказала Андрею, что ты умерла, а он сказал, что я дура. Он сказал, что я сочиняю и этого не может быть. Мамы не оставляют своих детей.  А когда медсестра пустила нас домой и подтвердила, что мамы у нас больше нет, он замолчал и не разговаривал 2 или 3 месяца. Ты слышала, что мы мечтали о нормальной жизни, но после твоего ухода оказались в душной, грязной яме одиночества и страха. Дома у моря у меня нет, и я не верю, что заслуживаю его и счастливую жизнь. Тараканы, пьянство отца, его побои, бабка, ее побои, нищета. Мама, я не знаю, как мне простить тебя за то, что ты ушла навсегда. Я не могу».

Я плакала, когда писала эти строки. Перечитав, я сожгла это письмо. Первый раз в жизни я поняла, сколько всего я хотела ей сказать и не могла.  Через день я написала сама себе ответ от лица мамы.

«Настенька, Настя — ты мое ненастье. Помнишь, я так тебя называла? Только ты не ненастье, ты мое счастье. Мой первый ребенок. Моя девочка. У тебя всегда были очень мягкие волнистые волосы, длинные, как у меня.  Ты была активной девочкой. Много бегала и играла. Волосы собирать не любила, и они сильно путались.  Чтобы тебя расчесать перед сном, приходилось подолгу распутывать узелки. Помню твое недовольное личико.  А однажды ты прилипла языком к трубе в детском саду на морозе, на спор с другими детьми. Я пришла именно в этот момент и немедленно спасла тебя из ледяного плена. Ты потом долго радовалась, что не потеряла язык и можешь говорить. Я делала все, что могла, чтобы вы с братом были счастливы. Прости меня, доченька! Я оказалась не идеальной. Я совершала ошибки и порой не знала, как поступить.  Операция по удалению груди не убрала мою злокачественную опухоль. Организм не справился с болезнью, не выдержал химиотерапию. Я пыталась оформить документы, чтобы вас усыновила моя сестра, но не получилось. Все, что я успела сделать, — это любить вас до моего последнего вздоха. Последнее, что я слышала перед смертью, это ваши с Андреем мечты.  Мне очень хочется, чтобы они сбылись. И я знаю, что у вас все получится. Я ушла из этого мира, но я всю жизнь была рядом с вами. Я осталась вашим ангелом хранителем. И даже сейчас я защищаю тебя и твоих Георгиев. Я защищаю Андрея и его семью. Я не идеальна, но я всегда любила вас, люблю, и буду любить. Твоя мама Таня».

Я перечитывала эти строки много-много раз несколько дней подряд. Я поняла, что мама была обычным человеком. Не Богом, чтобы отменить смерть от тяжелой болезни. Не супер-психологом, чтобы вовремя остановить токсичные отношения.  Я простила маму. Достала ее фотографию, поцеловала её и поняла, что очень люблю маму и принимаю такой, какая она была.  Она жива для меня. Мне больше не будет тяжело от мысли, что я любила ее сквозь ненависть и обиду. Это разрушало меня.  Потом я сожгла это письмо, а фото, где мама держит меня на руках и улыбается, я поставила на прикроватную тумбочку.  

Ненависть, злоба, обида, спрятанные очень глубоко ушли. Моя мама снова стала для меня мамой.

Потом я писала отцу. Письмо было коротким.

«Твое пьянство калечило наши жизни и стало одной из причин, почему мама заболела. Ты слаб и не достоин называться отцом».

Ответ отца был также лаконичен:

 «Я хотел вас любить, но я не умел. Мне стыдно, что я был пьяницей. Простите меня. И помни, Настенька, когда я варил гороховый суп для вас, это был единственный доступный мне язык любви. Ты говорила, что обожаешь этот суп. Вот в нем была моя любовь, мое тепло и моя забота. По-другому я не знал, как показать вам мои чувства. Меня никто не научил любить. Сейчас, в этом письме, я готов сказать, что люблю тебя и Андрея. Простите меня за все. Ваш папа».

Я сожгла и это письмо. А потом сварила вкуснейший гороховый суп. Накормила сына и мужа, попросив помянуть папу добрым словом. Через несколько дней после письма я достала фото папы и показала моему сыну. У них одинаковое строение фигуры. Очень атлетическое и красивое тело моему сыну досталось от деда.  Я сказала Гио об этом. С армейской фотографии на моего сына смотрел молодой красивый чернобровый парень, его дедушка Виктор, потомок донских казаков. Он хотел бы нас любить, но не умел. Я простила его. Удивительно, но его, в отличии от мамы, я никогда не ненавидела.

С тиранической бабкой все было просто. Я написала, что знаю ее историю, и это ее не оправдывает. Я оказалась сильнее ее тирании. Мне показалось, что я просто случайный человек в её жизни. Она в моей тоже.

Ответ был, что я неблагодарная сирота, которую она спасла.

Я ответила так, как нас учили отвечать на курсах по кризисным коммуникациям: «Вы, Таисия Георгиевна, имеете право считать так, как хотите. Я остаюсь при своем мнении. Всего хорошего».

Нечто похожее произошло с письмом биологическому отцу Гио. Кажется, он ответил: «Пошла ты на хер!» Я ничего не ответила.

Письмами я занималась несколько месяцев. Я простила маму и папу, приняв все, что произошло. А вот с чувствами к бабушке и к биологическому отцу моего сына пришлось еще поработать. Письма не помогли.

Оборвать эмоциональные связи с тиранами — очень сложно. Нино пришлось вытаскивать из меня очень много скрытых и законсервированных эмоций. Рядом со специалистом, я мысленно представила, что достаю все это из глубин моей души и упаковываю в виде подарка. Внутренность этого подарка состояла из боли, унижений, обвинений, вранья, оскорблений, предательства, подзатыльников и всей остальной грязи, которую мне давала сначала моя тираническая бабка с отцовской стороны, а потом эстафету подхватил биологический отец моего сына. Я отделила эти чувства от себя и поместила все это «добро» в коробку. Она получилась большая, как из-под микроволновки. Я завернула ее в красивую бумагу с серебристыми шелковыми нитями и обвязала синим большим бантом. Мысленно я отдала им этот подарок назад. Тяжёлый, но они его взяли и ушли с ним.  Я им все вернула и оборвала связь. Навсегда. В тот вечер, после терапии, я не могла говорить. Мои Георгии с пониманием отнеслись к тому, что я молча ходила по квартире, и хотела побыть одна. На следующее утро я проснулась другим человеком. Не сказать, что психологически здоровым, но абсолютно точно – выздоравливающим.

Потом я приходила на другие занятия. Мы работали над тем, чтобы убрать мою категоричность, тотальный контроль, желание акцентироваться на негативных сторонах жизни. Убирали страх, что в любой момент у меня без суда и следствия отберут родного ребенка.  Учились мыслить по-новому и более позитивно. Депрессия начала отступать. Даже внешне было незаметно, как сильно мне полегчало. Я приняла прошлое. Простила родителей. Оборвала эмоциональную связь с тиранами. 33 из 100% моих психологических проблем отвалились в течение года. Оставалось вылечить остальные 77%: недоверие к людям, низкая самооценка, неуверенность в себе, травмированный внутренний ребенок, ревность, манипуляции, постоянное сравнение себя с другими и пр.

Между поездками в красивейшие места Грузии, встречами с прекрасными людьми, первыми попытками строить карьеру с нуля, я планомерно, постоянно и ответственно лечилась. Я очень хотела стать здоровой и исполнить мою мечту! Купить дом у моря с большими окнами и жить там в окружении моей дружной и любимой семьи :).

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх