Глава 9. Попытка построить семью

Первая неделя после рождения сына отпечаталась в моей памяти, как нечто прекрасное, тихое и счастливое. Второго января пришла врач-педиатр Гульшан Намазовна и осмотрела сына. Я была очень рада ее визиту, а особенно словам о том, что малыш и мама здоровы. Однако совсем скоро неделя моей мирной жизни с сыном в уютной атмосфере нашей квартиры подошла к концу. Я решила пробовать строить семью с Петровым. Ради сына и из-за больной эмоциональной привязанности. Еще из-за страха, что я одна не выживу с малышом. Решение о совместном проживании с чужим для меня человеком, конечно же было ошибкой. Сыну нужна была ресурсная адекватная мама и семья со здоровыми отношениями. С больной эмоциональной связью нужно было немедленно заканчивать, а страх умереть от голода с ребенком на руках был результатом моей неуверенности в себе и сформированной в детстве стратегии зависимости, не более. Деньги у меня были. А вот чего у меня не было, так это ни единого шанса построить на этом «фундаменте» нормальную семью. И где-то в глубине души я это понимала, но 7 января 2010 года, взяв моего ребенка и наши вещи, поехала туда, где вскоре потеряю себя, свое психическое здоровье и дам Петрову и его окружению право считать Георгия их трофеем и собственностью.

Помню, когда он приехал за мной с сыном, я решила надеть красивое платье. Мне не хотелось ехать туда в виде побирушки или попрошайки.  У меня были финансовые возможности, стабильная гарантированная работа с отчислениями в декрете. Ехала я туда за отцом для сына и семьей.  Я пыталась хорошо выглядеть, но Петров сказал: «Сними это платье. Ты выглядишь толстой. Оденься в обычные штаны и кофту.  И не бери с собой все эти вещи, собранные как со свалки: манеж, ванночку и детское одеяло. Не надо его укладывать в это убожество». Так разрушилось мое мирное столь скоротечное счастливое материнство. Я больше не принадлежала себе. Мой статус на последующие 10 месяцев совместной жизни с Петровым попытались приравнять к бесплатной обслуге, няньке, кормилице, суррогатной матери.  Увы, я сама это позволила сделать и это мой самый сложный жизненный урок.

Жить в доме Петрова мне было неуютно. Там кроме нас жила его сестра с ребенком и ее муж, а я чувствовала себя инородным предметом. Мне запрещали участвовать в их семейных беседах, а решения по воспитанию моего сына я должна была согласовывать с этими людьми, которых толком не знала. При том, что они за всю беременность особо не интересовались мной и ребенком. Вся семья, под руководством Петрова, начала запрещать мне ездить к брату в гости. Объяснением служило то, что вдали от их дома отвратный воздух и там «все слишком бедно». Потом они в категоричной форме запретили делать ребенку плановые прививки, а указания врача-невропатолога о том, что на раннем этапе надо лечить последствия гипоксии при родах, сочли за бред и запретили лечить ребенка. Через бури, грозы, скандалы и тихое сопротивление я навещала брата, делала сыну все необходимые прививки и лечила его от последствий экстренных родов.

Однажды вся семья Петрова была чересчур заботлива и ласкова со мной, что не свойственно им. Они сказали, что я давно нуждаюсь в специальном белье для кормящих, и биологический отец меня отвезет меня в магазин, пока ребенок спит. Это была вторая или третья неделя моего проживания в доме на горе. Я очень обрадовалась, что хоть что-то доброе они могут сделать для меня и проявить заботу, и поехала на часик. Впервые я рассталась с ребенком и чувствовала беспокойство. Как оказалось – не зря. Только несколько месяцев спустя я узнаю, что в тот день у моего сына брали биоматериалы для анализов ДНК: ногти, волосы и возможно кровь (они для этого вызывали медсестру). Я не представляю, как они смогли успокоить ребенка трех недель отроду без материнской груди после забора крови у него, но план свой «моя семья» осуществила. Сразу после этого биологический отец Георгия улетел в Москву. Мне сказал, что это по работе. Я поверила. Мне не приходило в голову, что перед оформлением отцовства он хочет получить доказательства того, что этот ребенок – его. Пока он был в Москве и делал тест ДНК, женщины из его семьи ходили со странными лицами людей-единомышленников, которые участвуют в заговоре. Интуитивно я чувствовала их сплетни и обсуждения меня за спиной, но (видит Бог) не ожидала всей этой грязи с тайным забором материалов у младенца и срочной поездки моего «потенциального мужа» в Москву за результатами ДНК.

Теперь читатель может принять и простить мне тот факт, что я намерено использую термин «биологический отец» для Петрова. Он не оформлял документы на отцовство первые три месяца жизни ребенка. Реальная фамилия моего сына – Ивкин Георгий. Петров ждал результаты тестов, на основании которых генетики дадут свое подтверждение, что он биологически участвовал в зачатии этого ребенка. Когда он вернулся из Москвы, была ночь. Ребенок спал в манеже, я тоже спала. Я проснулась от того, что недоверчивый папочка, одетый в зимний пуховик подскочил к младенцу, взял его спящего на руки и сказал ему – «Сын!». Первый раз за все время нашего пребывания там. Москва дала экспресс тест о том, что мой ребенок на 99 % сын Петрова. Теперь он официально считал, что это его собственность. Любовь, поддержка, уважение к матери ребенка не входили в его планы ни раньше, ни сейчас. Он дал свою фамилию моему сыну, а на утро, пока я кормила и пеленала ребенка, вся их семья ликовала, что все эти месяцы моего пребывания в их доме, они были рядом с их родным внучком.

Все эти детали мне рассказала подруга их семьи, которая бывала в этом доме, а  впоследствии стала няней Георгию. Она по-человечески пропиталась ко мне добротой и ей было противно видеть, что со мной делают в этом желтом доме с красной крышей. Что же касается наших личных взаимоотношений с Петровым, как пары, то их просто не существовало. Много раз он говорил, что выделит мне диван в кабинете и будет меня подпускать к ребенку только для того, чтобы я его покормила. Секса, любви и тепла между нами не было вообще. Я выворачивалась, чтобы похудеть и хорошо выглядеть. И сделала это. Я носила стильное каре, так как прошлые кудряшки ассоциировались у Петрова с деревенщиной. Я готовила ему блинчики по утрам, надевала форму стюардессы, чтобы его соблазнить, зажигала свечи иланг-иланг, но все, абсолютно все было бесполезно. Я была красивой мебелью в этом доме, и моя функция (по его мнению) была только в том, чтобы кормить ребенка. Еще он говорил, что я неблагодарная сумасшедшая сирота, которую он спас и привел в свою семью.

Пока я была беременна и жила одна, я догадывалась, что у него есть связи с разными женщинами. А переехав в тот дом, осознала, что его это не смущает и он не планирует останавливаться.

Материально он мне никогда не помогал. Я покупала себе одежду, гигиенические средства и остальное необходимое из своих сбережений. И именно в такой атмосфере я пыталась строить семью, но еле-еле выживала в тот момент. Мне запрещалось или порицалось: общаться с подругами, ходить с сыном в парк и поликлинику, приглашать гостей. Петров установил контроль надо мной, и я позволила ему нарушить мои границы. Я выполняла все его капризы в надежде научить его любить, но жизнь превратилась в сплошное испытание. Память начала стирать моменты о том, что я когда-то принадлежала себе. Я начала забывать, что у меня есть личные интересы и друзья. И чем дальше Петров отталкивал меня, тем больше я хотела, чтобы он полюбил меня. К пятому месяцу моей жизни в этом доме, Петров все чаще стал говорить, что я психически больна и меня надо сдать в психбольницу. Я действительно часто была подавлена или пыталась выяснить отношения с ним, только Петров никогда и никому бы не признался, что истинная причина моего плачевного психологического состояния – насилие с его стороны. К тому времени, я уже много раз слышала фразу, что сын будет жить здесь, а ты мне не нужна. А попробуешь пикнуть, я тебя раздавлю и отберу сына. Ты никто. Ты не представляешь что я из тебя сделаю.. Ребенок мой. Заткнись и сиди тихо.

Я безнадежно надеялась, что он станет хорошим мужем. Я верила, что мне надо сохранить с ним отношения ради сына.  Я ждала тепла, поддержки, заботы, любви, но только сейчас, спустя 11 лет, я поняла, изучила, осознала и приняла тот факт, что такой тип людей, как Петров, не способен на проявление чувств. Кроме того, они делают все возможное, чтобы превратить жизнь выбранной жертвы в сущий кошмар. И, к глубокому сожалению — это неизлечимо и непоправимо.

Имея врождённый дар к манипуляциям и точно выявляя человека-жертву, которая, возможно, в детстве недополучила тепла и любви от родителей, агрессивный нарцисс (кем является Петров) сначала имитирует положительные качества, тем самым завлекая партнера, а потом раскрывает свою истинную натуру. Справиться самостоятельно с этим типом насилия очень сложно, а получить поддержку от окружающих практически невозможно. В Казахстане нет способов защититься от домашнего насилия. Во-первых, там из поколения в поколение девочкам внушают, что нельзя выносить сор из избы, нужно терпеть, а лучшей подружкой для жалоб должна стать подушка. Я сама слышала такие фразы от женщин в моем окружении. Поэтому жаловаться, что агрессор изо дня в день унижает вас, подавляет в вас веру в себя и подвергает страданиям, в нашем обществе не принято. Осложнено это еще тем, что агрессивный нарцисс манипулирует вами так, чтобы вы создавали красивую картинку жизни с ним. Социальные сети очень способствуют этому, поэтому со временем открыто признаться кому то, что вы живете в аду, становится невыносимо сложно. Вам не поверят. Как не верили мне, когда я начала рассказывать правду о поведении биологического отца.  

Я испытывала каждодневное психологическое насилие, постоянное унижение и обвинения в моей неадекватности. Петров не видел в своем поведении ничего зазорного. Он во всем винил только меня. Он выбрал меня в жертву, а я добровольно согласилась на это. Потом он планомерно выбивал почву у меня из под ног, а добивал окончательно тем, что угрожал  отобрать моего ребенка и разлучить меня с Георгием навсегда.

Однажды, в те недолгие месяцы совместной жизни с биологическим отцом, во дворе дома меня увидел его друг.  Мужчина спросил Петрова: «Это твоя жена ходит там с коляской? Симпатичная!»  Я была недалеко и услышала вопрос. Ответ соответствовал одному из критериев личности с нарциссическим расстройством. «Что-то вроде этого», — усмехнулся Петров.  

 Такое может сказать человек, которому доставляет удовольствие унижать других людей.  «Что-то вроде этого» – это то, как патологические нарциссы ведут себя с близкими.  Именно так, пренебрежительно они относятся к тому, что вам дорого. На костях из вашего самоуважения они строят отношения со своими женами или матерями своих детей.  Они врут и им не стыдно, когда их ловят на лжи.  Они верят в свою ложь и искусно манипулируют. Цели агрессивного нарцисса в отношениях таковы: завладеть жизненными ресурсами, подчинить себе жертву, получить над ней власть и контроль, внушить ей чувство вины и растоптать ее как личность.

Я была для Петрова «чем-то вроде этого». По правде сказать, я была для себя самой «чем-то вроде этого» и поэтому оказалась в этой ситуации. Совсем скоро я найду себя и соберу по кусочкам.  Я расскажу вам, как в детстве сформировалась та, кем легко управлять, кого душит чувство вины, кто любит мужчину слишком сильно и кого можно легко уничтожить. Я опишу вам человека, который был в одном шаге от разрушения. Опишу то, как мне пришлось спасать ребенка от статуса трофея нарцисса и поделюсь мыслями о том, как не шагнуть в пропасть, когда сил сопротивляться уже не останется.

Аватар

Опубликовано автором:

Анастасия Шестаева (Ивкина)
Занималась PR-проектами и интернет-продвижением авиакомпании Air Astana. В данный момент являюсь независимым консультантом по кризисным коммуникациям и SMM-стратегии. Организатор первых официальных слетов Almaty Spotting Club. Идейный вдохновитель и автор нескольких репортажей на Voxpopuli.kz.

Похожие статьи:

Наверх